Что-то (или кто-то) подсказывало мне — только он один из всего моего мира и остался прежним. Если я намерен отвоевать хоть часть преданной забвению реальности, за помощью придётся идти к нему. Я всегда ненавидел просить о ней. Какая ирония.
— Зачем ты соблазнил меня своей опасной музыкой и послал сюда, ну зачем? Я разочаровал тебя? В чём я был плох? Ты всегда выбирал мою тёмную сторону! — на секунду мной овладело отчаяние. Всё, что я любил и ценил, так или иначе уже разрушено и мертво. Есть ли способ прожить заново хотя бы день прерванной жизни? Ну хоть дожить тот последний, из которого я был бесчестно вырезан? В нём даже солнце не взошло! Это чистейшей воды эгоизм, но я готов платить за право быть собой и остаться собой и, если придётся, умереть собой — ледяной и расчётливой сволочью.
— Есть, — прошептал сухой горько-солёный ветер голосом Дезерэтта. — Я аккуратно поставлю тебя в точку разрыва. Вспыхнет заря, день начнётся и продолжится в первозданном виде, но оборвется в никуда — как ему и полагается — в полночь. Проживи его достойно. Или проживи форменной сволочью, если твоей душеньке угодно это и ничто другое. В первую минуту пополуночи переписанная история ворвётся в тебя, а ты — в неё, затем ты немедленно разыщешь второй экземпляр себя, поступишь с ним, как тебе подскажет твоя здоровая бесчеловечность, объединишься с ним или займешь его место. Имей в виду — хоть я всё и буду помнить, в новом настоящем я приду в весьма жалкое состояние, на меня не рассчитывай и с лишними вопросами не приходи.
— Хорошо. Но ты оказываешь мне услугу сейчас. Что ты потребуешь взамен?
— Никогда не требовал. Просил.
— Опять тридцать пять? Ты получишь меня. Однажды. Я обещал.
— Добавь ту фразу. Ты знаешь какую.
— Она сопливая до не могу, Дэз! По доброй воле я её не произнёс бы. Потому что я так не думаю!
— Добавь.
Я подавил гримасу и прикрыл лицо ладонью в характерном жесте, нивелируя хоть чуть-чуть силу и романтичную тошнотность этих слов:
— И мы никогда не расстанемся. Не две стороны монеты, но две противоборствующие силы.
Он удовлетворённо улыбнулся и поддел ногтем насквозь проржавевшую микросхему на своем лбу. Я ждал крови, треска трухлявых позеленевших контактов, не самого приятного обнажения его древнего первородного черепа, но не… снопа света, поспорившего бы с яркостью всех звёзд, что я видел! Ослепительного и термоядерного настолько, что я потерял контроль и заорал, ведь это миллиардноваттное великолепие обрушилось на меня. И вполне вероятно, убило бы — если бы имело такое намерение. Я орал и орал, невредимый внешне, а изнутри — испепеляемый заживо, однако ни звука не доносилось: крик не вырвался, а унёсся обратно в глубину горла и замер на голосовых связках. Потому что время, подхваченное этим неистово бьющим и разящим светом, закрутилось вспять, отправив меня с билетом в один конец домой — против часовой стрелки.
Комментарий к 42. Оракул, или кому-то на роду написано всё испортить
¹ В отчаянии кроется наше спасение. В бессмысленности нашей позиции. И мёртвые оживают вновь (англ.)
² Поддайся, сдайся, уступи. Эту игру тебе никогда не выиграть (англ.)
³ Вкус быстродействующего яда, мгновенный удар ножа. Когда одержимость смертью, одержимость смертью… становится новым образом жизни (англ.)
⁴ Так забери меня сейчас или оставь в покое навсегда. Выбери свой путь. Как иначе мы уцелеем? Мёртвое возвращается к жизни (англ.)
⁵ 3,4-метилендиоксиамфетамин.
========== 43. Эффект бабочки, или последний розыгрыш ==========
—— Часть 3 — Вероотступничество ——
Не в первый раз я отключился, сидя в обнимку с гитарой и изогнувшись вокруг неё змеёй. Но поскольку метаморфозу я предварительно не проходил — решительно всё тело затекло и напоминало стекловату. Заботливый Виктор пытался оторвать меня от тёплой, ставшей родной пластиковой деки (я ощущал его руки и слышал голос сквозь сон), но тщетно. Я упрямо поспал чуть менее трёх часов, а проснулся от головокружения и голода. Не тревожил усталых спутников, всю ночь весело отрывавшихся в клубе, и выбрался самостоятельно поблуждать по отелю и, если повезёт, с первой попытки найти ресторан. Брать уличный фаст-фуд я не решусь, опасаясь пищевого отравления перед столь знаменательным вечером.
В коридоре, практически сразу на выходе из номера, меня кто-то схватил, чтобы горячо пожать руку:
— Прекрасно играешь, респект.
И всё. Я, полусонный и измученный, не раскумекал, кто это был, в длинном готическом плаще, шустро свернувший за угол, уже и след простыл. Насилу проснулся, сообразил, что к чему. Это меня с терзанием скрипичных струн так хорошо через отельные стены слышно было?
В фойе внизу история повторилась — но с суровым волосатым и бородатым мужчиной в кожаной кепке. В тёмной подворотне я б его обязательно испугался, приняв за медведя¹, да и с похотливым интересом на меня кто только не смотрел, я и без зверских заросших морд дёрганый. От более близкого знакомства нас отвлекло хихиканье двух девушек в лобби-баре: они дружно показывали на меня пальцем и верещали что-то вроде «ой, это он, это он, какой клёвый», но тут же прекратили, когда я развернулся к ним лицом. Поизображали смущение, секунды три, не дольше.
— Это ты. Нам о тебе рассказывали, — соизволила поделиться одна из них, блондинка с очень длинными, наверное, наращёнными ресницами и ярко-розовыми пухлыми губами. — Корреспондент Sonic Seducer два раза заходил, спрашивал Виктора Лава насчёт тебя, но ему отказывали. Его интересует фото нового участника группы. Разреши? — она шустро взяла с барной стойки фотоаппарат.
— Нет! — я замахал руками, потом догадался отступить и спрятаться за «медведя». — И думать забудьте! Я сессионный гитарист, я ненадолго к DSI затесался, не клейте мне ярлычок с их лого, у меня есть своя группа!
— Какая группа? — деловито уточнила вторая, с гладкими чёрными волосами и не менее расфуфыренным лицом и ресницами. — Как называется?
— Тайная группа, — пусть я не выспался, но в вопросах Ice Devil и хищного интереса папарацци понемногу разбирался. — Никто ещё не слышал о ней, и вы не станете первыми и эксклюзивными, увы. Придётся подождать вместе со всеми.
— Тогда можно тебя просто сфоткать? Для себя. Пока нет никого…
— А кто придёт? — в желудке похолодело.
— А ты в окно выгляни. Нехилая толпа собралась, да? Охрана проинформирована, поэтому не пускают никого, кроме зарегистрированных постояльцев. Но это пока. Потом от журналистов отбоя не будет, альтернативные европейские группы давно не приезжали, тем более в самом Ирвинг-плаза задать жару.
К окнам я решил благоразумно не подходить. Не хватало засветиться рожей кому-то прямо в камеру.
— Сама-то ты почему столько знаешь? И как поняла, что я — это я?
— Да кое-кто пустил солёненький слушок, — блондинка посмотрела на брюнетку, брюнетка — на блондинку, а потом они обе покосились в сторонку, словно извиняясь. — О свежачке интересной наружности. То есть… он не так, конечно, описал новичка. Сказал: «Пальчики оближешь. Не себе, детка. Ему». И ведь не соврал.
Я не знал, что ответить. Сходил тут, называется, позавтракать-пообедать. Девушки опять глупо захихикали. И тогда заговорил медведь.
— Знаешь, друг, тут всяких вдоволь перевидали, и мегапопулярных парней, и крутых заводных девчонок. Кто только из себя не корчил королей и королев сцены, и каждый новый старался переплюнуть предыдущего. Но всем им сначала нужно было прийти и громко заявить о себе, показаться, товар на бочку. А тебя представили до того, как ты приехал. Знаешь, как это в жизни бывает? У кого-то толстые денежные мешки, у кого-то правильные друзья и рычажки влияния, кто-то бритвенно острый на язык, кто-то кулаками вышибет сопернику мозги, доказывая превосходство грубой силы, а у кого-то ничего нет, кроме шлюховатого личика и хорошей фигурки. У всех что-то одно в достатке, или пару каких-никаких завалящих ништяков, или всего понемногу — на середнячок. Сечёшь?
