Я обо всём солгал. Я мечтал о дружбе, но избегал мессира, внешне напоминавшего своих преступных сыновей так сильно, что больные крики букв разрывали мои густо исписанные листы в клочья. Я стремился быть частью семьи, но старший брат махнул на меня рукой, вечно запертый у себя в серверной. Я обещал учиться, но меня исключили из школы на пятнадцатый день пропусков. Я огорчён? Может, подавлен? Масштабное онемение моей души дошло до той стадии, когда способность чувствовать сознательно выброшена в мусорное ведро. И всякий раз, когда я сую руку в этот мусор, — я хочу немедленно подохнуть. Так что не суюсь я туда. Не лазаю по помойкам всяким.

Я один. И мурашки бегают по моей коже от воплей, отчётливо доносящихся из очередной скомканной бумажки.

В этом месте горит тысяча свечей.

Белый воск застывает каплями на леденящей коже. Затем чернеет.

Полчища рабов полегли мёртвыми у края твоей постели. На их растерзанные тела продолжают взбираться новые и новые рабы. Один кивок твой — и новый труп.

Они не люди. Среди людей ты не нашёл себе рабов, ты их презрел, отбросил.

И каждый новый — это новый день. Ты давишь их, казнишь легко, как росчерком пера. Как лёгким дуновением тушишь свечи.

За первой тысячью бредёт вторая, их легион, и солнца в небе уступают им дорогу. Теснят их новые рабы, толкают, затмевают. И солнца меркнут. Позволь, искрой ближайшей умирающей звезды… я подожгу твою сигарету.

*

Ману отложил коротенький огрызок карандаша и прижал ноющую руку к груди. Он исписал, изорвал или испортил на черновики офисную пачку бумаги, четыреста листов. Удачных — наверное, листов восемьдесят. Не только корявые съезжающие строчки букв, но и серые горошинки музыкальных нот. Нигде нет имени, но для признания должно хватить. Для полиции — вместо предсмертной записки. Красиво. Своеобразно. В неубиенном романтизме.

Он сдвинул все записи в ровную стопку на край подоконника. И высунул заплаканное лицо вниз, с высоты сто тринадцатого этажа Хайер-билдинг².

——— Конец первой части ———

Комментарий к 16. Поворот не туда, или победителей иногда судят

¹ Риталин (метилфенидат).

² Подробно и последовательно о случившемся на подоконнике далее рассказывает роман Могильная Мразь, первый том (https://ficbook.net/readfic/1682073), и по понятным причинам сюжеты не повторяются, нося лишь перекрёстные упоминания и ссылки на события.

========== ЧАСТЬ ВТОРАЯ — 17. Компромат, или как пройти в библиотеку ==========

—— Часть 2 — Дьявол во плоти ——

Визиты в Нижний ад прекратились. Падре полностью исцелил меня и разбил мою клятву. Теперь каждый вечер я всматриваюсь в лицо Матери, вопрошая о той роли, которую обязуюсь сыграть во славу Неё, гордым и освобождённым. Я появился на свет с определённой целью, и я не вдруг задался ею. У людей сплошные разочарования о смысле жизни и её ценностях, потому что их слишком много и смысла на всех не хватает. Их вопросы тщетны и остаются без ответа, падая в пустоту.

Но о себе ответ я получил.

Я познаю смысл смерти. Иногда — олицетворяя его. Я не мрачный Жнец, а просто один из его ассасинов, но я не прочь однажды познакомиться с ним самим лично. Мы ведь фактически работаем в паре. Узнать бы его в лицо. Мне нравится коллекционировать лица.

А пока я едва ощутимо скучаю по демону-плуту, по утончённой форме и содержанию, что не тронуты моральными принципами и не отягощены совестью. Он красивейший злой дух, бог раздоров и кровопролития. Своим существованием он ставит под сомнение божественный план. Неудивительно, что ему запретили являться на землю без особого приглашения.

Я познаю о себе и кое-что новое. Я не связан с адом напрямик, я не могу оттуда никого вызвать. Я почти ненавижу падре: он исцелил меня, чем закрыл путь домой. Выбирая между двоецарствием ада и вечным проклятьем солнца — лучше бы меня сжигало солнце.

— Шеф.

Перерывы становятся короче и реже. Этот на сегодня последний. Я позволил Бэлу забрать окурок и на мгновение прижать длинные пальцы к моим губам. Я вглядываюсь в растворенную тьму, медленно струящуюся по моим венам, и получаю очередной каверзный ответ. Почему мне так нравится Бэл.

Он похож на моего демона-плута из старшей свиты Бафомета… на Ашшура Вавилонского.

Бальтазар, твои родители назвали тебя этим именем с тайным умыслом, но каким? Что такого они могли знать о тебе ещё до твоего рождения?

Тьма одушевлена, агрессивна и не принимает так много вопросов сразу.

— Докладывай, Бэл.

— Пришли очередные письма с угрозами. Анонимные, почерки разные, мужские и женские.

— Ты прочитал их?

— Да. Они все адресованы тебе, шеф.

— И что там?

— Кто-то пытался покончить с собой из-за тебя. Тебя обвиняют.

— Как здорово, Бэл. Отдай их Урсуле, пусть опубликует на сайте отряда. Пусть отсканирует.

— Зачем?

— Я хочу повеселиться.

— Но ты не улыбаешься, шеф. В этих посланиях есть хоть слово правды?

— Каждое слово. Я виновен, Бэл.

— Тогда почему…

Но я уже шагнул в шахту лифта, и подручные Матери залепляют мне уши, чтобы я слышал только её, шипящую и клубящуюся внутри. Тьма не любит столько вопросов за раз, Бэл.

*

Я отказался участвовать в цирке под названием судебные слушания. Я не подавал заявления о покушении, но его бы и не приняли: по местным законам я несовершеннолетний, и мать писала его за меня. Многочисленные допросы с запутыванием и сбиванием с толку при помощи очень грязных намёков не поколебали меня, я упрямо повторял одно и то же — до тех пор, пока моя версия не стала общепринятой правдой.

Но если бы я заподозрил, что будет дальше… я бы потянул время, не спеша расставаться с прокурором и его несправедливым обвинением в адрес Ди. После закрытия дела из-за недостатка улик и отсутствия жалобы с моей стороны маман совместно с хитрожопым Ангелом попыталась ликвидировать меня. Сначала под предлогом брошенной земной школы — на Марс, а потом, когда я вполне естественно сам их обоих туда послал, ма захотела сплавить меня куда-то на материк, причём, как я понял, ей абсолютно плевать было, куда именно. Лишь бы я не мозолил глаза в Гонолулу и не нервировал возможностью повторно породниться с семейкой Мортеалей. И премерзкий Ангел вторил ей. Мессир папчик молчал, хотя внутренне я знал, что он за меня заступится, но я бы всё равно не пошёл к нему за помощью. Я хотел, чтоб за меня вступился другой. Но этому другому было плевать, я даже не видел его… с той позорной ночи лишения девственности.

Против родительского произвола мне могла бы помочь старая добрая истерика, а также скандальный выход к прессе, но неожиданно я обнаружил, что достаточно простого «нет». И ключа от дьявольской библиотеки. Баррикады из книжных шкафов строить не пришлось: мне досаждали дважды в сутки телефонными звонками, я исправно не отвечал на них, занятый чтением или музицированием, а крепкую двойную дверь открыть мог только французский повар-шпион, что он и делал, подкармливая меня фруктами и сладкими роллами.

Мысль о смерти приятно согревала. Осознание, что я могу уйти в любой момент, а потому мне необязательно торопиться и в спешке — совершать ошибки. Когда уставали руки, спина и глаза, я откладывал книги и гитару, ложился на полу рядом с читальными кушетками и много думал. Укреплённый упрямством дух силен и непробиваем снаружи. Но с какой лёгкостью он погибает, медленно разъедаемый изнутри. Воля к жизни угасает, когда главная цель недостижима, а все миссии поменьше я выполнил. Дописать финальное признание. Дочитать сотую книгу.

Сегодня, подталкиваемый чем-то или кем-то, я решил, что подожду ещё немного. И книг должно быть на одну больше.

Я ходил между высоких полок зажмурившись, я выбирал сто первую пальцами. Я мог бы поклясться, что моими слепо шарящими руками мягко и осторожно водили. И чёрный томик упал в мои раскрытые пригоршни сам.

Это не книга. Это дневник в твёрдой обложке.

Теперь мои глаза не смотрели, а жрали обложку во всю прыть оголодавшего мозга.