- Что? Не тяните. Скажите, как есть.
- Натали, - тихо проговорил он, - вам сложно будет представить, но…
- Не тяните, говорю же, - почти взмолилась я. Но Робеспьер молчал, глядя на меня при этом так, что мне стало совсем страшно. В голове мигом вспыхнули всевозможные ужасные картины: кто-то арестован, казнен или жестоко убит, в городе эпидемия, и мне самой скоро придется умереть в мучениях, а обморок был лишь первым симптомом… Я поняла, что, несмотря на то, что я еще ничего не узнала, по лицу моему текут слезы.
- Что случилось? - прошептала я, коротко вдохнув. Робеспьер прикрыл глаза на секунду и решился, произнес слова, оглушившие меня не хуже удара с размаху чем-то тяжелым:
- Марат мертв.
В первую секунду я не поняла его. “Марат мертв” - фраза не несла в себе смысла, это были лишь не связанные меж собой звуки, которые я машинально повторяла про себя, не понимая, отчего внутри стало так пусто. Марат мертв. Мертв. Мертв.
Озарение было внезапным и ослепляющим, разящим, как удар ножа.
- Мертв?! - вскричала я, подскакивая; Робеспьер шатнулся в сторону. - Это невозможно!
- Натали, - он вскинул руки, будто пытаясь закрыться от меня, - пожалуйста, успокойтесь, я…
- Вы врете! - завопила я, наступая на него. От слез не осталось и следа, их место заступила глухая ярость. - Как вы можете такое говорить?! Я только вчера с ним разговаривала!
Не понимая, что творю, я схватила Робеспьера за воротник и встряхнула. Он сотрясся в моих руках, как безвольная кукла, и пробормотал слабым голосом:
- Натали, я вас прошу…
- Говорите правду! - потребовала я, давя искушение швырнуть это тощее, почти невесомое тело в стену. - Что произошло?
- Я сказал правду, - лицо его было бледно, в глазах металась растерянность, но голос оставался спокойным. - Марат мертв. Убит девушкой по имени Шарлотта Корде.
Еще секунду назад я думала, что никакая сила не заставит меня разжать пальцы, но тут это произошло само собой: из меня за одну секунду вытекли все силы, а вместе с ними и сковавшее меня адское напряжение. Я попыталась схватиться за край стола, чтобы не упасть, но лишь нелепо взмахнула рукой и поняла, что куда-то срываюсь, но Робеспьер неожиданно пришел ко мне на помощь, поддержал и аккуратно толкнул обратно на стул. Сюртук его был помят, а очки съехали на самый кончик носа, но его это, кажется, не волновало вовсе: он не отводил взгляда от меня, словно пытаясь угадать, выкину я еще что-нибудь или нет. Но у меня не было воли даже пошевелиться. Даже дышать неожиданно показалось мне безнадежным и ненужным занятием.
- Убит?.. - сорвалось с моих губ.
- В своем собственном доме, - торопливо пояснил Максимилиан. - Девушка пришла к нему под видом просительницы. А затем…
- Как же она прошла? - пробормотала я, поднимая на него глаза. - Он же был болен, он никого не принимал…
- Я не знаю, - смиренно ответил Робеспьер. - Следствие покажет.
- Ее арестовали?
Я задала вопрос абсолютно буднично, без тени надежды или мстительного торжества. Какая разница, поймана ли убийца, если ее жертву ничем уже не вернуть.
- Да, - кивнул Робеспьер. - Она пыталась бежать, но ее задержали.
Я попыталась вспомнить лицо девушки, которую встретила у порога, но в моей памяти оно осталось лишь размытым блеклым пятном, на котором не было ни черт, ни выражения. Только одно я запомнила - цветок в вырезе платья незнакомки.
- Это та самая девушка с нарциссом? - спросила я и прижала ладонь к груди. - Вот здесь у нее был… бутон…
- Про это мне ничего не известно.
- Ладно, - ответила я, - это неважно.
Робеспьер зорко наблюдал, как я медленно поднимаюсь со стула и делаю несколько шагов вперед - бесцельных и неуверенных, как будто я внезапно разучилась ходить и заново постигала забытое умение. Меня шатало, как пьяную, и я каждую секунду ожидала, что разрыдаюсь, но этого мне не хотелось: на слезы нужны хоть какие-то силы, меня же они оставили все без исключения.
- Натали, - тихо спросил Робеспьер, когда я подошла к окну и прислонилась локтем к прохладному стеклу, - вы ничего не помните? Вы ведь были свидетелем преступления.
Я обернулась. Его силуэт расплывался у меня в глазах, и вся обстановка комнаты сливалась в размытое, акварельное пятно. В горле что-то жгло, и жжение это медленно опускалось ниже, и я боялась момента, когда оно дойдет до сердца: мне казалось, тогда я упаду замертво.
- Ничего, - мотнула головой я. - Просто черный провал.
- Тогда вряд ли ваши показания составят пользу на суде, - резюмировал Робеспьер. - Я постараюсь сделать так, чтобы вас не трогали с этим делом.
Наверное, я должна была поблагодарить его, но в тот момент мне не пришла в голову такая мысль. У меня вообще ни одной мысли в голове не было, поэтому я глупо спросила:
- Будет суд?
- Конечно, - немного удивленно ответил он. - Преступница схвачена, ее будут судить…
- И приговорят к смерти?
- Я уверен в этом.
Причин не верить ему у меня не было. Я прислушалась к себе и поняла, что не чувствую ни злорадства, ни торжества, ничего. Кровь уже пролилась, скоро прольется чья-то еще, но мне от этого стало почти что тошно, будто я сама окунула руки в густую, теплую жидкость, и ее тяжелый металлический запах спер мне дыхание. Я не хотела ни видеть, ни чувствовать эту кровь, мне нужно было лишь одно - убраться как можно дальше от нее.
Выставленный в гробу в бывшей церкви Кордельеров, Марат был совсем непохож на себя: странным было видеть выражение застывшего спокойствия на его лице, никогда не замиравшем более чем на несколько секунд. Толпа пришедших прощаться с Другом народа была огромна, и единственным, что могло выделить меня из этой толпы, были цветы, зажатые в моей руке. Накануне я потратила несколько часов, чтобы в закоулках Латинского квартала найти мальчишку, торгующего красными нарциссами. При виде меня он сделал попытку дать стрекача, но я оказалась проворнее и схватила его за руку.
- Эй, гражданка, - напуганный, мальчишка ощетинился, - отпустите, я сейчас кричать начну…
- Три букета, - обрубила я его невнятный лепет. - Нет, четыре. Впрочем, плевать, давай все.
Букетов нашлось всего шесть, и спустя минуту мальчуган, окрыленный неожиданно свалившимся заработком, исчез в переулке, оставив меня с кипой ярко-красных цветов. Спустя несколько часов я, сделав шаг к возвышению, на котором покоился гроб Марата, рассыпала эти цветы у его подножия.
- Я думал, таких цветов не бывает, - прошелестел стоящий чуть сбоку Робеспьер. От чада ароматических свечей, в изобилии горевших в зале, у него слезились глаза, и ему приходилось щуриться, но взгляд его все равно был расфокусирован и мутен, и у меня сложилось впечатление, что Максимилиан смотрит не на меня, а куда-то сквозь.
- Я думала, таких людей не бывает, - ответила я. Кто-то в толпе надрывно зарыдал, а я все никак не могла выдавить из себя ни одной слезинки. Только горло в очередной раз сдавил бесплодный спазм, и я поняла, что мне срочно нужен глоток свежего воздуха: дышать заволокшим церковь смрадом было невероятно трудно, перед глазами у меня начали прыгать черные точки, а падать в обморок, рискуя разбить себе голову о каменный пол, мне не хотелось совсем. Как и задерживаться у гроба, ибо тот, кто лежал в нем, не имел с Маратом ничего общего. Это была лишь оболочка, опустошенная и невзрачная, и я взглянула на нее лишь мельком, поразившись про себя, как сильно смерть может исказить черты лица, и тут же отошла.
Меня тронули за плечо.
- Маленькая… кха-кха… полячка… - я не сразу сообразила, что молодой человек, судорожно зажимающий платком нос и рот - это Антуан, - о, ну и вонь же тут… не хочешь воздухом подышать?
- С удовольствием, - я благодарно оперлась о его локоть, и мы принялись продираться сквозь толпу к выходу. Сделать это было затруднительно, ибо у дверей было такое же скопление народа, как у гроба, и это людское море тянулось дальше, за ворота, заполоняя всю улицу. Запыхавшись и едва не потеряв по дороге шляпу, Антуан выволок меня на крыльцо и отвел в сторону.
