- Что это за песня? - хрипло спросила я, когда молчание показалось мне совсем неприличным. Марат немного помедлил, прежде чем ответить:

- Ей уже лет сто. Называется “Всем придется умереть”.

В первую секунду я решила, что он шутит, но посмотрела ему в глаза и поняла, что нет, он сказал правду.

- И мы под это танцуем, - неожиданно засмеялась я, пряча лицо своему партнеру в плечо. Он добродушно рассмеялся мне в самое ухо, отчего я вся покрылась теплыми мурашками:

- А под что еще танцевать революционерам, как не под песни о смерти?

- Вы - самый странный революционер из всех, о ком мне доводилось слышать, - внезапно сказала я, поднимая голову.

- Почему?

- Ну, мне всегда казалось, что настоящие революционеры должны быть холодными и отстраненными… что в них вообще мало человеческого, а вы…

- Кто сказал тебе эту чушь? - фыркнул Марат. - Выброси это из головы. Это сущая ерунда. Как может человек положить свою жизнь за благо народа, если он никого не любит и никогда не испытывал привязанностей? Любовь - лучший мотиватор, Натали. Это единственная причина, по которой человек вступает в борьбу.

- Любовь?

- Конечно. Когда ты с пистолетом наперевес шла в Конвент, о чем ты думала?

Произнесено это было таким тоном, словно Марат уже знал ответ, и все, что ему требовалось - чтобы я сказала его вслух. Но выше моих сил было как заговорить, так и попытаться соврать.

- Отвечу за тебя, - смилостивился он, поняв, что вогнал меня в дебри стыда, - ты испугалась, что со мной, с Сен-Жюстом, с Робеспьером что-то случится. Что нас арестуют, например.

- Даже не знаю… - ответила я растерянно.

- А я знаю. Тобой двигала именно любовь, и это прекрасно.

- Не слишком ли сильное слово?

- К черту полумеры, - улыбнулся он, - по сути-то я прав.

Я не могла привести ни одного аргумента против, и мне оставалось лишь согласиться. Как раз в этот момент песня закончилась, и мы замерли, глядя друг на друга и тяжело дыша. Медленно, словно бы нехотя, Марат разжал руки и выпустил меня, но я поняла, что совсем не хочу отступать.

- Все мы, революционеры, стремимся к вечности, - сказал Марат будто бы самому себе, и я поняла, что он давно уже размышлял над этим, просто сейчас у него появилась возможность высказаться. - Тот, кто не верит в вечность, лишь прикрывает этим неверием свою слабость. А вечность всегда, абсолютно всегда связана с любовью. Друг без друга они просто не могут существовать…

Вечность. Это слово вызвало у меня лишь одно воспоминание, давнее, но от того не менее ослепляющее: затхлый подвал Михайловского замка, вспышка пистолетного дула, вкус крови на губах и… холодная, почти ледяная рукоять древнего меча в моей руке.

“Теперь он ваш”.

Не счесть, сколько раз я прокручивала в своей голове этот момент, и всякий раз не могла понять, откуда взялось у меня чувство, будто тогда я прикоснулась к чему-то необъятному, что взглядом-то окинуть сложно, не то что попытаться осмыслить. А Марат своими словами приоткрыл для меня какую-то дверцу, до сих пор запертую наглухо. На секунду мне показалось, что сейчас я разгадаю какую-то огромную тайну, но тут мой спутник нетерпеливо тряхнул меня за плечо, и реальность обвалилась на меня так, что у меня ноги подкосились: летняя ночь, захудалый ресторанчик и чудовищное, почти мутящее опьянение. Кажется, последний раз я так напивалась года полтора назад, и то не факт…

- Пойдем-ка отсюда, - сказал Марат с таким видом, будто что-то резко и окончательно для себя решил, и я не стала противиться. На свежем воздухе мне стало немного получше, и на своего спутника я посмотрела более-менее осмысленно.

- Куда теперь пойдем?

- Ну, - его глаза хитро блеснули, - есть у меня одно предложение…

Я хотела спросить, какое, но не успела - оказалась бесцеремонно прижатой к холодной стене ближайшего дома, причем рот мне, не дожидаясь протестующего писка, заткнули обжигающим поцелуем. Я не сопротивлялась даже для виду, только обхватила Марата за плечи, притягивая к себе и не выпуская, и услышала, как он почти по-кошачьи мурчит, отрываясь от моих губ:

- Умница…

“Еще скажи “садись, пять”” - мелькнуло у меня в голове, и я придурковато захихикала, представив Марата в амплуа сурового учителя. Он на мой пьяный смех внимания не обратил и вообще даром времени не терял, ловко пробрался мне под одежду и, заставляя меня вздрагивать и выгибаться ему навстречу, оценивал полученную добычу.

- Идем ко мне, - резюмировал он, когда у меня начали дрожать колени, и я поняла, что сползаю по стене на мостовую. Он рывком поднял меня, как куклу, и поставил на ноги, повторив:

- Идем.

По тону его было ясно, что никаких возражений он не потерпит, но я была бы полной дурой, если бы вздумала возражать. Вряд ли у него было хотя бы сомнение в том, что я не против, но я решила стереть даже малейшее подозрение - повисла на нем и снова поцеловала, со всем жаром, на который была способна.

- Я думала, - голос у меня сорвался, когда я отстранилась, - вы никогда этого не сделаете.

- Я просто ждал, пока ты созреешь, - парировал он и утянул за собой в темноту переулков.

Дальнейшее я помнила, как в тумане: мы подошли к его дому, и только на лестнице, когда мы поднимались, стараясь не скрипеть ступенями, я спросила шепотом:

- А Симона?..

Он на секунду остановился и вздрогнул, повел плечами, будто пытаясь что-то сбросить с себя.

- Ее нет, - голос его звучал глухо. - Она у подруги.

- Так вы нарочно это подстроили, - снова захихикала я, прислоняясь к стене и наблюдая, как он возится с замком. Он ответил, не поворачивая головы:

- Нет. Всего лишь воспользовался обстоятельствами.

В коридор мы почти ввалились, цепляясь друг за друга, и с меня начали необычайно споро сбрасывать одежду. Мы даже до спальни не успели дойти, а я осталась в одном белье - удивительно быстро распутанное платье бесполезной грудой ткани осталось лежать на полу в коридоре. Меня почти швырнули на постель, хрустнувшую накрахмаленным бельем, и навалились сверху, умудряясь одновременно раздеваться и целовать меня везде, где можно было достать. Я отвечала, смеялась, извивалась в чужих руках, даже лепетала какую-то игривую бессмыслицу на смеси русского и французского, но все мое веселье пропало мгновенно, будто его и не было, когда я опустила руку вниз и… не знаю, можно ли описать словами ужас, который заморозил меня, когда я поняла, что, сжав ладонь, не могу сомкнуть пальцы.

- Что-то случилось? - почти ласково спросил Марат, почувствовав, несомненно, как меня сковало. Я с усилием сглотнула. Опьянение мое уменьшилось по крайней мере наполовину, а желание оставаться здесь упало практически до нуля.

- Вы… он… он не влезет, - прошептала я, пытаясь отползти. Но Марат не дал мне этого сделать, притянув обратно.

- Прекрати. Что я, вчера родился? Просто лежи спокойно, и…

- Нет, нет, нет, - панически забормотала я, выворачиваясь, но попробуйте ускользнуть, когда вас всей тяжестью тела вжимают в постель! Поняв, что этот кошмар неизбежен, я едва не разрыдалась, и тщетны были попытки Марата меня успокоить:

- Да не волнуйся ты, все будет нормально… ты же не нетронутая, надеюсь?

- Нет, - всхлипнула я.

- Ну и отлично, - он легко подхватил меня под колено и погладил по бедру, как строптивую лошадь, - просто расслабься…

Что мне оставалось делать? Только смириться с неизбежным, что я попыталась сделать незамедлительно, но получилось, мягко говоря, не очень. Понимая, что еще несколько секунд, и меня просто-напросто разорвут напополам, я предприняла последнюю попытку хоть как-то облегчить свою участь:

- Хотя бы ланолину…

- Зачем? - рассмеялся он. - Ты меня недооцениваешь… и себя тоже, если на то пошло. Тем более, я не помню, куда его положил.

- Отлично, - пробормотала я и растянулась на постели, пытаясь внушить себе, что я - амеба или кусок пластилина, костей у меня нет, и боли я не чувствую. Это должно было хоть как-то отвлечь меня, и я, закрыв глаза, даже упустила момент, когда мне должно было стать адски больно, но почему-то не стало. Со страхом я ожидала, что вот сейчас не сдержу крика, но из горла вместо него вырвался протяжный, громкий стон удовольствия.