Я задохнулась на полуслове, как будто снова начала захлебываться. Мимо нас прошел Бийо, кивнул Марату и с удивительной для своей комплекции легкостью сбежал вниз по ступеням крыльца, почти мгновенно исчезнув в затопившей улицу ночной мгле. Проследив за ним взглядом, я снова повернулась к Марату. Он даже не пошевелился, но я больше не чувствовала в нем злости. Напротив, он был необычайно задумчив. Таким я его еще не видела и примолкла, ожидая, что будет дальше. Интересно, сколько вообще ипостасей у этого человека? Удастся ли мне увидеть их все?
- Как забавно, - сказал он наконец, и я поняла, что слышу его обычный голос - низкий и приятный, не напоминающий воронье карканье или звериный рык. - Сюрпризы на меня просто сыпятся сегодня… пойдем, поговорим.
Мы долго шли, ничего не говоря. Похоже, он хотел удалиться от клуба подальше. Луна выглянула из-за облаков, и ее свет, сплетаясь с редкими огнями фонарей, освещал нам путь. Я успела свыкнуться с тишиной и почти подпрыгнула, когда Марат заговорил:
- Народ любит две вещи: чтобы его веселили и чтобы его устрашали. В политике и так довольно клоунов, посмотри на Конвент, он хуже любого балагана. Так что я решил по-другому.
- В этом нет ничего особенного, - ответила я тихо. - Я видела много политиков, которые согласны были выставлять себя на посмешище, только чтобы на них обратили внимание.
Марат дернулся:
- Для меня это было бы слишком. Я слишком самолюбив, знаешь ли. Поэтому я предпочел стать сумасшедшим, чтобы меня услышали. Сумасшедших хотя бы боятся…
Я не знала, что на это сказать. Теперь мне стало неловко, будто я без спросу влезла в чужой дом.
- Ну… зато вы здорово все продумали, - нашлась я, когда пауза стала неприличной, - до мелочей, особенно с этим пальто…
- Подслушивала под дверью? - с усмешкой спросил он. - Я так и знал. И что, в этот момет тебя озарило?
- Нет, в клубе. Когда вы говорили про оболочку…
- Ах, вот оно что, - он заулыбался почти мечтательно. - Ну, хотя бы кто-то из собравшихся слушал меня.
Впереди показалась набережная. Я услышала тихий плеск воды, бьющейся о камень, и веселые голоса - на берегу подгуляла какая-то компания. Когда мы вышли к реке, они стояли и швырялись бутылками с моста, сопровождая каждый бросок дружным гоготом. Марат хотел было что-то им крикнуть, но в последний момент передумал и только рукой махнул.
- Народ, - с непередаваемой интонацией проговорил он. - Сущие дети. Они еще могут веселиться…
- Ну… да, а почему бы нет? - осторожно спросила я.
- Вот, еще одна, - сказал он беззлобно. - Впрочем, тебя-то я хоть немного понимаю, не твою родину хотят разграбить…
- Мою родину уже много лет грабят, - вздохнула я. - Так что я привыкла.
Он хмыкнул и отвернулся, оперся на каменные перила и стал смотреть на луну. Я, подумав немного, встала рядом. Хотелось сказать многое - например, все-таки рассказать про нашу встречу на дороге Жоржа Помпиду, - но выдавить из себя я смогла только одно:
- Вы не хотите вернуться на заседание?
- Что там сейчас делать? - отозвался он. - Мне надо встретиться с остальными и спланировать наши действия. Так что завтра - к якобинцам. Ты со мной?
Я не сомневалась, что он это спросит, так же, как не сомневалась в своем ответе.
- Конечно, - выдохнула я. - Конечно, с вами.
Он как будто тоже не допускал мысли, что я могу ответить что-то другое - протянул мне руку, и я взялась за нее.
Дни понеслись вскачь. Скуку унесло, будто ее и не было, даже накатывающая тоска по родным притупилась, ушла куда-то на второй план. Мне просто некогда было предаваться печали - я носилась по Парижу, как оглашенная, собирая материал, забегая к кому-то с поручениями, возвращаясь в редакцию и получая там очередную порцию работы. Познакомилась я и с типографией - она находилась на соседней улице, и без присмотра хозяина газеты там царил самый настоящий кавардак. Долго я пыталась по-доброму уговорить рабочих не разбавлять чернила, но дело сдвинулось с мертвой точки только тогда, когда я вышла из себя и заявила, что за такую контрреволюцию всем им прямая дорога под трибунал. Удивительно, но следующий же выпуск оказался куда более четким, чем предшествующие.
- Это же народ, - Марат просто пожал плечами, когда я, пылая от возмущения, рассказала ему об этом. - Пока не пнешь - не полетит.
Публиковаться мне так толком и не удалось. Максимум, на что я могла рассчитывать - пара абзацев в колонке читательских писем. Из обширных статей, которые я регулярно несла в редакцию, Марат три четверти выбраковывал, оставшееся еще сокращал и пускал в печать.
- Разве я так плохо пишу? - обижалась я, наблюдая, как исписанные мною листы опять летят в мусорное ведро.
- Я этого не говорил, - ответил редактор, вычеркивая из оставшегося целый абзац. - Но у тебя мысль растекается. Льешь воду, повторяешь по десять раз одно и то же, только другими словами.
Я хотела возразить, но вспомнила, сколько раз в своей практике высасывала из пальца целые страницы, чтобы добрать необходимый объем, и прикусила язык. Здесь никто не собирался заниматься подсчетом слов, и можно было, наконец, писать так, как хотелось, но вернуться к этому оказалось неожиданно сложно. У меня получилось только на пятый или шестой раз, но сложно словами описать мою радость, которую я ощутила, когда поняла, что мною довольны.
- Вот это мне больше нравится, - сказал Марат, ознакомившись с текстом, который на сей раз уместился на один-единственный лист. - Живо. С искрой.
- Искрой?
- Да-да. Искра в тебе есть, это я давно заметил, - сказал он и вдруг прибавил, как будто ему только что пришла в голову какая-то свежая мысль. - Надо просто дать ей разгореться…
Я не стала думать, что могли значить его слова. Времени не было - мне тут же отдали кипу бумаг, и я, не чуя под собой ног, побежала к наборщикам.
Про остальных я тоже, впрочем, не забывала. Почти каждый вечер, когда не было аврала в типографии, пила чай в компании Дюпле. Элизабет не уставала повторять, насколько лучше я стала выглядеть, чем неизменно вгоняла меня в краску.
- Когда появилась, была такая потерянная, - сказала она однажды, - а сейчас не узнать.
- Может, ты влюбилась? - вдруг хитро прищурилась Элеонора, занятая вышивкой. Я чуть не пролила чай себе на колени.
- Влюбилась? В кого?
- Ну, я не знаю, - протянула Нора; на ее лице все шире расплывалась улыбка. - Тебе лучше знать.
- Бред, - засмеялась я, но смех вышел какой-то натянутый. - Просто я наконец-то занимаюсь любимым делом, и все…
- Конечно-конечно, - Элеонора согласно покивала, но по ее взгляду я видела, что она ни на йоту мне не поверила.
Люсиль, впрочем, не отставала. Последнее время я все чаще заглядывала к ней, используя для этого почти каждый раз, когда у меня было свободное время. Она оказалась замечательной подругой, с ней можно было поболтать обо всем на свете, перемыть косточки всем подряд и, конечно же, попить под все это дело приснопамятного великолепного винца. Пожалуй, с тех пор, как уехала на стажировку Анжела, мне ни с одной из своих знакомых не было так легко.
- Ты действительно влюблена, - заявила как-то Люсиль, внимательно оглядев меня с головы до ног. - Все признаки налицо.
- Да хватит уже, - попросила я.
- Ну, не хочешь говорить, и не надо, - весело ответила она. - Все равно всплывет, как ты ни старайся.
Последние ее слова задели меня, и, придя в тот день домой (я сама не заметила, как начала считать дом на улице Сент-Оноре своим домом), я долго не могла уснуть, лежа на кровати и глядя, как медленно угасает чадящее пламя догорающей на столике свечи. Я прислушивалась к себе с упорством, но влюбленности все равно не чувствовала. Я была окрылена, мне было хорошо, действительно хорошо, во мне бурлила и кипела энергия, о которой я сама в себе не подозревала, я стряхнула с себя все остатки апатии, которая полтора с лишним года преследовала меня, и я даже могла назвать по имени человека, которому обязана этим, но - влюбиться?..
