- Не придет, конечно. Он тебя не найдет. Спи спокойно.

Все-таки мы чудовищно похожи, думала я, укладывая ее на подушку и давая обещание, что никогда ее не покину. Мы обе от чего-то бежим, хотя нас никто не преследует; обе стараемся спастись от воспоминаний о тех, кто навсегда и необратимо повредил, искалечил нашу жизнь. Я не знала, какой была Клер до всего, что с ней произошло, но смутно помнила себя год назад - беззаботную и бессердечную, чудом выжившую здесь, в этом безумном мире, где все перевернуто с ног на голову, милосердие считают преступлением, а убийства идут рука об руку с добродетелью. Что-то я невосполнимо потеряла за прошедший год и иногда от заполонившей меня тоски тоже пускала слезы в подушку, не зная, обрела ли что-то взамен. Или лучше бы не обретала?

В любом случае, мы с Клер нужны друг другу. Поодиночке мы пропадем.

Всю оставшуюся ночь, не противясь ее немой просьбе, я не выпускала ее из своих рук.

В Пантеоне было пустынно и тихо до того, что я специально старалась производить как можно больше шума, чтобы царившее под каменными сводами безмолвие не давило мне на уши: шаркала, покашляла, даже дышать старалась громче, чем обычно, только бы не оставаться в тишине. К могиле Марата я подошла почти боком, маленькими шажками, будто стыдясь того, что не принесла с собой ничего, даже цветов. Мне не удалось найти мальчика, продающего красные нарциссы, хотя я обошла весь Латинский квартал: мальчуган бесследно испарился, и никто из прочих встреченных мною цветочников не видел его. Напротив, на мои вопросы все удивленно пожимали плечами и говорили, что никогда никого подобного не встречали, а красных нарциссов ни разу не видели на чьем-либо лотке. Нести же на могилу что-то, кроме них, казалось мне богохульством.

- Скоро год, как вы умерли, - негромко произнесла я, присаживаясь на холодную ступеньку рядом с надгробием и подтягивая колени к груди. - С тех пор все изменилось.

Наверное, если бы кто-то меня увидел, то решил бы, что я сошла с ума. Но я была одна, и меня ничто не волновало.

- Я по вам скучаю, - призналась я. - Когда вы были живы, все было как-то… проще. Были враги, и мы с ними боролись. А теперь все так запуталось, и я… я уже не знаю, кто мой враг.

Ответа не было, и я спрятала нос в колени, тихо шмыгнула, чтобы получилось не совсем позорно. Расписываться в своей слабости всегда непросто, но сейчас я неожиданно легко сделала это.

- Я не знаю, что мне делать, - пробормотала я, ощущая, как начинают влажнеть глаза. - У меня больше никого нет, и…

Неизвестно, как далеко я зашла бы в своих излияниях, но тут двери зала хлопнули, и я услышала чужие шаги. Вошедших было двое, и они стремительно приближались ко мне, и во мне с новой силой поднял голову застарелый страх. Я не знала этих двоих, одетых в форму национальных гвардейцев, но они вполне определенно шли ко мне, потому что больше никого в Пантеоне не было.

- Гражданка, - сказал один из них, старший по виду, глядя на меня деловито и без всякой толики сочувствия, - вас зовут Натали?

- Ну да, - ничего не понимая, прошептала я, смотря то на одного, то на другого, и пытаясь отыскать в их облике хоть что-то знакомое. Но мне не дали опомниться, схватили под оба локтя и непреклонно поставили на ноги. Я затрепыхалась в чужой железной хватке, но это было подобно бесплодной попытке спастись из сжавшего челюсти стального капкана.

- Вам придется поехать с нами, - сообщили мне, подталкивая меня прочь, к выходу. - Вас давно ищут.

- Ищут?.. - у меня оборвалось сердце; значит, я попыталась забыть, а Робеспьер не забыл ничего, и теперь меня ждет наказание за то, что я успела навтворить. - Но как… вы не имеете права!

- Идемте, - все тем же тоном повторил гвардеец, и меня почти поволокли к дверям. Поняв, что это, наверное, последние минуты, когда я могу дышать воздухом свободы, а не затхлым, провонявшим болью и ужасом смрадом Консьержери, я забилась в чужих руках, охваченная почти животной паникой.

- Нет, пустите!

- Гражданка, прекратите, - устало попросил второй гвардеец, встряхивая меня с такой силой, что я чуть не прикусила язык. - Вы едете с нами.

- Пустите! - повторила я, но уже без прежнего пыла. Страх сковывал меня, не давал говорить, мешал дышать, и я не могла даже перебирать ногами, так что моим пленителям приходилось форменным образом меня тащить. Вырваться я не пыталась уже, протестовать тоже - все было бесполезно, и я только всхлипнула, когда меня втолкнули в темный, закрытый экипаж и хлопнули дверью.

- Нашли? - донесся с козел голос кучера. Один из гвардейцев высунул голову из окна, чтобы ответить:

- Нашли. Гони давай быстрее.

Экипаж плавно покачнулся, начиная двигаться вперед, и я забилась в угол, сцепила руки, стараясь не дать себе начать кричать от ужаса. А хотелось - при одной мысли “Это конец” все внутри меня словно пронизывало насквозь длинное и тонкое лезвие, на которое мои внутренности наматывались в ком, как на вилку. Я твердила себе, как заведенная, что все кончено, что жить мне осталось, возможно, день или два, но существо мое не могло смириться с этим - происходящее казалось мне каким-то плохим, затянувшимся сном, от которого меня сейчас разбудит прикорнувшая рядом Клер. Судорожно я пыталась вспомнить все, что произошло со мной за последний год, но картины неразборчиво мешались, и язвительное лицо Марата наплывало на предсмертную песню Бриссо, а прохладное “Разве я еще не представился?” мешалось с сосущим под ложечкой ощущением, что пол под моими ногами провалился, и я лечу, как в яму, в какую-то бездонную черноту. Я пыталась ухватить хоть одно воспоминание, чтобы закутаться в него, как в защитный кокон, и отрешиться от всего до того самого момента, как меня в числе прочих осужденных повезут в телеге к эшафоту, но все, за что бы ни пыталось ухватиться мое сознание, расплывалось в стороны, как уроненная в стакан воды капля краски. Мне оставалось лишь нечто мутное и невразумительное, зиявшее прорехами, и укрывало оно не лучше, чем рыболовная сеть - от холода. Меня начало колотить.

- Приехали, - вдруг сказал один из гвардейцев, и я поняла, что, лишенная защиты и опоры, сейчас лишусь сознания. Это было слишком для меня - осознавать, что совсем скоро умру. Я не могу умереть! Мне всего двадцать!

Гвардеец толчком ноги распахнул дверь фиакра, но сам выходить не стал - на улице, как оказалось, плотной стеной шел дождь, и сквозь него я не видела ничего дальше пары метров. Было заметно только грязную, в лужах землю и чью-то фигуру, поджидавшую нас. Очертания ее показались мне знакомыми, но страх полностью лишил меня способности размышлять, и я не смогла узнать полускрытого ливнем человека.

- Выходи, - приказали мне, и я, разом теряя и достоинство, и остатки здравого смысла, вцепилась в сиденье.

- Нет.

- Что за морока, - один из гвардейцев закатил глаза и, протянув руку, схватил меня за шиворот. Я испустила истошный визг.

- Да ты безумная, что ли! - рявкнул один из них и замахнулся на меня своей лапищей, но я не успела даже попробовать прикрыться - в мое несчастное, почти убитое сознание вонзился, как кинжал, решительный голос Огюстена Робеспьера:

- Что вы творите! Перестаньте немедленно!

Разом замолкнув и не веря своим ушам, я посмотрела на него. Промокший до нитки, он заглядывал в экипаж, и с его мокрых волос стекали на пол тонкие струйки воды, но это не мешало его обычно добродушному лицу сохранять насупленное и суровое выражение. Только когда Бонбон заметил меня, его взгляд потеплел.

- Натали, ты жива!

- Т-ты, - стукнула зубами я, инстинктивно пытаясь отодвинуться еще дальше, - ты что тут делаешь?

- Натали, - я не успела опомниться, как он влез в экипаж и заключил меня в мокрые, но уютные объятия, - ты не представляешь, как я волновался…

- Так я… - я отстранилась от него с трудом и проговорила, глядя в его светящееся от счастья лицо, - меня не казнят?

Он секунду недоуменно смотрел на меня, а потом вдруг рассмеялся - коротко и нервно: