Он мог считать отношение любого члена стаи. Любого, кроме Сивого. Полномочья волчьего чутья складывались, стоило только столкнуться с испытывающим взглядом тёмно-карих глаз. Но помимо животных ощущений, Римус обладал разумом и способностью анализировать ситуацию, и единственный вывод, к которому он пришёл: тому не сдалось его повиновение по принуждению.
Римус уже доказал, что он не сбежит, если оставить дверь открытой, и на самом деле, отдай Сивый настоящий приказ, он не смог бы сопротивляться. Однако человеческая составляющая, именно его, Римуса, воля всё ещё принадлежала ему. И сам Римус был преисполнен готовности скорее сдохнуть, чем разделить внушаемые сладкими речами идеалы, но по одной ведомой только Сивому причине живой Римус ему нравился больше.
Так что, удовлетворив любимую забаву вожака, он возвращался в основное здание и к своим обязанностям. В периоды пониженной раздражительности — между полнолуниями — у него даже получалось мирно сосуществовать с некоторыми обитателями. Они принимали его к себе, вели самые обычные обсуждения под бутылочку пива, не затрагивая темы вне быта стаи. Иной раз, к нему прибегал Кай, выдумывая небылицы о жизни за пределами их маленького мира. И в такие вечера Римус чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Обычно они совпадали с погашенным светом в окнах напротив.
— Достаточно с тебя, — забрала у него половник Дакота и, отдав взамен полную тарелку еды, кивнула через стойку раздачи, — иди подкрепись сам.
Урчание в животе одобрило эту идею, и Римус, отстрелявшись и игнорируя скрип зубов особо недовольных в очереди, обогнул служебную зону. За столами распределялись согласно рангам, а значит, он не мог присоединиться к воинам, сесть за детский стол или за самый, по мнению Римуса, выигрышный — в дальнем углу, отведенный пожилой паре. Всё как в школе или, если угодно, тюрьме. И пройдя меж рядов, он опустился на скамью рядом с таким же, как он, условно говоря, обслуживающим персоналом.
— Брат, ты этим наешься? — Заглянув в тарелку, поёжился Стив, живший с ним в одной комнате. Только он не относился к нему, как к белой вороне, и умел разбавить атмосферу. — Там же одни овощи.
— Овощи тоже питательные, — хмыкнул Римус, наколов картошку. У всех остальных на тарелках было мясное жаркое, а на лицах ни разу не скрываемая брезгливость.
— Просто смешно, — буркнула девушка справа, — наш отец даёт нам пищу…
— Разве? — Вскинул бровь Римус, зная наизусть эту песенку. — Охотился Дэм, разделывал кабана я, готовила Дакота. Отец и пальца не приложил к этому обеду, Эшли.
— Римус, — предостерегающе позвал его Стив, потрясся пышной шевелюрой, — не надо.
— Я лишь говорю как есть, — вилка скребнула по жестяному дну. Что ж за день такой?! Язык сегодня, действительно, развязался сверх меры. По-хорошему, надо было откосить и не показываться на людях вовсе. — Всё, что мы имеем, заслуга не… — затылок резко укололо, и Римус, вмиг заткнувшись, отклонился назад, увернувшись от устремившейся вверх тарелки, которая ударившись об пол в гулкой тишине, покатилась ребром меж рядов и остановилась под громоздким ботинком.
Каждая жила под кожей натянулась.
— Опять за своё, Люпин? — От поднявшегося веса борова скрипнула скамья. Римус, перекинув ногу, развернулся корпусом.
— Трой, оставь его, — очевидно, попробовал заступиться Дэмиан за тем же столом. Остальные охотники только принялись потирать лапы. Хорошее шоу всегда способствует улучшению пищеварения.
— Нихрена, Ланкастер. Пора научить щенка уважению, — двинулся на него Трой, держась за пряжку под отъевшимся брюхом. Дэм повёл плечом, мол, захочешь — сам справишься. По шкале представления опасности от одного до десяти, где один это ромашка, а десять — разъяренный медведь, этому оборотню можно было дать прочную восьмёрку. Не такой поехавший психопат, как Сивый, но что намного прискорбнее — обделенный умом при внушительной силе. Из десятков точащихся на Римуса клыков у Троя были острее всех. — Думаешь, раз твоя мордашка пришлась по вкусу нашему отцу, — поставил тот грязный ботинок на угол лавки между его ног, — то можешь разевать пасть без спроса?
— Думаю, вернулся бы ты за свой стол. Не дай бог похудеешь, — выдавил улыбку Римус, не пожалев ни об одном своём слове. Даже когда Трой, пожевав губы, поднял его двумя пальцами, приставив когти под подбородок.
Никакого чувства юмора.
— Мне осточертело твоё миссионерское нытьё, — вау, какое сложное слово, — никто здесь и слушать тебя не станет. Холёная министерская шавка. Возможно, кого-то тебе и удастся обмануть, но не меня. Я знаю эту вонь.
— По себе, видимо, — сглотнул Римус. Не от страха. В нос ударил запах собственной крови, оттого что когти проткнули кожу. Ещё чуть-чуть и он отдал бы волку бразды правления, тем более, тот уже вовсю шаркал лапами, готовясь к броску. Его глаза горели жёлтым, как и у Троя, но мысль, что только этого от него и ждут, охлаждала пыл, унимая рычащего зверя.
И всё же ещё чуть-чуть…
Как вдруг когти под подбородком исчезли, и Трой, схватившись за голову, согнулся пополам и, свистя воздухом сквозь зубы, обернулся к выходу в вестибюль. Римус слишком заметно облегченно выдохнул.
— Может, щеночка и стоит научить уважению, но явно не тебе, Трой. — Харли расслабила руку, и тот, чертыхнувшись, сразу выпрямился. — Римус, — улыбнулась она поистине обворожительно-хищной улыбкой, — он ждет.
И облегчения как не бывало. Махнувшись напоследок взглядами со смердевшим уязвлённым самолюбием охотником, он под тяжелым прицелом дошёл до главной волчицы, отведал её ехидного пожелания удачи и вышел под палящее солнце.
От парадных дверей до обособленного крыльца с белыми периллами было ровно двадцать семь шагов, за которые Римус успевал выровнять дыхание и, насколько это возможно, абстрагироваться от не принадлежащих ему ощущений. Чем ближе он подходил к дому Сивого, тем явственнее становилось взбудораженное животное волнение в груди. Римус убеждал себя, что это что-то только между его волком и вожаком, в ком тот, несмотря ни на что, признавал главного. Связь, к коей он сам не имел отношения.
И пока у него получалось побороть её — удивительным способом, суть которого от него ускользала.
Просто на эти двадцать семь шагов Римус словно перемещался в другое место. Его окутывал запах не стаи, сена, сухой земли и жести, а позабытая свежесть солёного бриза, слышался отдалённый шум волн. Всего лишь отрывки восприятия, возникающие из ниоткуда, но главное — они помогали.
А стоило перешагнуть порог, белый шум развеивался, видимо, чтобы его никто не услышал.
Нельзя показывать слабость.
Внутри этот дом выглядел… здесь нужно нарисовать воображением логово самого разыскиваемого оборотня в Магической Британии и представить полную противоположность подкинутой картины. Светло-бежевый интерьер, пол из натуральной древесины, бежевые ковры с мягким ворсом, минимальное количество вещей. Наверное, так выглядят дома, в которых произошла массовая резня, а потом их приводят в божий вид для перепродажи, ликвидируя намёки на впитавшиеся в стены ужасы.
— Римус-Римус-Римус, — пропел рокочущий низкий голос, когда он завернул в кухню на ритмичный стук и приторно-сладкий незнакомый запах. Сивый вальяжно развернулся, опершись на столешницу, наклонив голову и почесав по длинной с проседью щетине вымазанным в помидорном соке ножом, — что ж ты, малыш, создаешь мне геморрой средь бела дня?
Римус буквально отодрал взгляд от бурлящей на плите кастрюли с чем-то густым и бордовым, откуда и распространялся тошнотворный от закравшегося подозрения аромат. Фенрир почти никогда не заявлялся в столовую, предпочитая готовить сам, но впервые Римус застал его за этим занятием лично. Плащ тёмно-серого цвета висел перекинутым через спинку стула, и зрелище, как Сивый в белой футболке и обычных джинсах нарезает помидоры рвал, конечно, дюжину шаблонов. А вот прочесывающий щетину двенадцатидюймовый нож парочку склеивал, это да.
— Я задал вопрос, — направил тот на него острием.
