— В Портлевене всё по-другому, — перебил его Римус через болезненный укол, — там солнце, — поднял он глаза к затянутому сизому небу, — белые пляжи, — шагнул он к Сириусу по сырому почти что серому песку, — а это… моё море. Вон там, — перевёл он взгляд поверх плеча Блэка, — в паре километров дом, в котором я вырос.

И в серебристой радужке промелькнуло понимание. Сириус окинул неприветливый пейзаж уже совсем иначе, будто что-то выискивая. Римус знал, что тот ищет, но штормовой сезон ещё не подошёл, так что и берег был чистым. Без выброшенных водорослей.

— В паре километров? — Римус кивнул, поджав губы. — Значит…

— Ага, это на том пригорке.

Сириус уставился на цветы, сжатые в его ладони.

— Хочешь сходить? — Абсолютно ровным и нужным тоном спросил Блэк.

— Хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Римус отшагнув, развернулся и без сомнений, что Сириус последует за ним, двинулся в сторону пролегающей чуть дальше дороги. Он был здесь один раз, но запомнил каждую мелочь. Он никогда не трансгрессировал за пределами Большого зала, но знал, что при поддержке Сириуса у него получится преодолеть такое большое расстояние. Он прокручивал в голове всё, что хотел бы сказать про себя, когда окажется здесь, но когда оказался перед могильным камнем, все мысли вылетели вместе с совсем не летним бризом.

Хоуп Люпин

(1941-1969)

Римус придавил хлипкий букет небольшим булыжником. Ветер загибал головки цветов, которые потускнели, расставшись с ласковым солнцем Хогсмида. Лепестки словно пытались спрятаться от сырости, и Римус не винил их. Тут, на убогом старом кладбище, некого радовать своей красотой.

Он думал, в нём всколыхнутся какие-нибудь подавленные чувства или схватит оцепенение, однако ничего не произошло. Никаких изменений. Он не навещал маму восемь лет, он не навещал её и сейчас. Это всего лишь камень с выгравированным именем.

Он думал, что со своей гипертрофированной чувствительностью что-нибудь уловит — энергию, присутствие, хоть что-нибудь.

Но это просто кусок холодного гранита.

И он простоял перед ним на коленях, с которых так и не поднялся, положив цветы, целый час. Или больше. Пока на плечо не легла чужая участливая ладонь и не сжала его, возвращая в реальность, и тогда произошло то, что Римус никак не ожидал. Он согнулся, опустившись ещё ниже, и, впервые за полгода, услышал свой судорожный всхлип.

А в голове было только одно слово. Прости.

Прости-прости-прости.

Прости, что не приходил. Прости, что ненавидел. Прости, что не вырос тем, кем ты хотела. Прости, что оправдываю твои главные страхи. Прости, что я слишком слаб.

— …прости, — донёсся любимый голос через чей-то оглушающий рёв, и тёплое давление поперёк груди спало, а плечи обхватили сильные ладони, заставляя посмотреть в пронизывающие серые глаза. — Прости уже себя, Лунатик.

И лёгкие развернулись, позволяя сделать глубокий пропитанный солью вдох.

— Не надумал заглянуть? — Передал ему Сириус сигарету, положив подбородок на предплечье и вновь утыкаясь в неспокойное море. Римус, затянувшись, взглянул на двухэтажную развалину из тёмного дерева размером со спичечный коробок.

— Не будем добавлять к моему преступному резюме ещё и взлом с проникновением, — усмехнулся Римус.

Голос уже практически выправился. Блэк тоже усмехнулся, перехватив его взгляд, и Римус отвёл свой — скорее, чтобы ему снова не померещились алые струйки крови.

Как происходило теперь всегда, если он долго смотрел на Сириуса.

— У нас будет свой дом… — что? Римус недоуменно повернулся к нему, сомневаясь, что правильно расслышал. Сириус, словно сам не отдав отчет своим словам, промотал их в уме и вдруг заизлучал уверенность. — Да, свой дом! — Подскочил тот. Римус всё ещё оставался внизу на песке и во власти недоумения. — Ну, не в прямом смысле, меня уже тошнит от балюстрад. Но я же могу купить квартиру, сразу после выпуска, в Лондоне. Что скажешь?

— Эм, ну… с твоим наследством, да, ты можешь.

— Да нет, Лунатик, ты не понял, — блядь, нет-нет-нет, я не хочу понимать, — мы можем жить там вместе, — и Римус прикрыл веками ошпаренные глаза, поднимаясь на ватных ногах.

— Ты правда этого хочешь? — Чуть не дрогнул голос. — Мы живём вместе уже шесть лет, и ты не знаешь, как пройдет следующий год… — боже, — может, не стоит планировать так далеко?

— Я хочу, — твёрдо заявил Блэк, слегка хмурясь его реакции. — Хочу планировать, — вернул тот его уведенный к небу взгляд на себя, взяв за подбородок. — Хочу, чтобы там нас ждала не только война. Я знаю, ты переживаешь, что у нас разные денежные положения, и если тебе так угодно, то можешь платить мне аренду. Блядь, Римус, это вообще не повод запариваться!

— Да я и не запариваюсь… Сириус, я тоже хочу, — ты не представляешь, как я этого хочу.

— Тогда не делай такую кислую мину. Мы вступим в Орден, будем сражаться бок о бок каждый день, прикрывать друг друга. И там мы ничего не сможем спланировать. Мы можем умереть, пострадать, всё может быть… — выдохнул тот в сторону, вновь зачесав волосы, — но я хочу знать, что если мы переживём один день, в его конце мы сможем вернуться домой. Вместе. Я хочу иметь такой план, думать о нём, потому что… потому что я… — и пока Сириус не сказал слов, которые его убьют прямо сейчас, Римус запечатал их на раскрывшихся губах своими.

Им нельзя произнестись вслух. Этим трём словам, которые придётся вырывать с корнем, которые сдавят его, как Дьявольские силки. Но они всё равно окутывали его даже через поцелуй, глубокий, почти яростный и причиняющий все виды боли. Римус запрокидывал ему голову, сжимая перепутанные угольные волосы на затылке, переплетал изящные холодные пальцы со своими, когда Сириус притягивал его к себе за шею. И если б можно было, он бы разложил Сириуса прям здесь, на песке.

Уже нельзя было. У него оставалось всего несколько жалких часов из выданного взаймы запаса времени. Потому вчера он попросил Питера и Джеймса ещё раз проверить все заклинания, наложенные на двери. Учитывая количество объектов, это заняло полночи.

Лучшие и одновременно худшие полночи в жизни Римуса.

Осознавать, что, возможно, прикасаешься к любимому человеку в последний раз. Это обостряет чувства похлеще любых волчьих бонусов. В каждой клеточке тела случается короткое замыкание от удовольствия, и в то же время каждую клеточку тела сводит от горечи. И от такого невыносимого контраста буквально можно потерять сознание, но Римус изо всех сил держался за своё помутнённое, чтобы выжать момент с Сириусом до последней капли.

Он хотел запомнить его таким. Запомнить Сириуса потряхивающимся и млеющим в его руках, шумно хватающим каждых вдох от его прикосновений, измождённым от неги, когда мольбы остановиться и продолжать смешиваются в неразличимый поток бреда. Запомнить жадный до жизни взгляд, распухшие от поцелуев искусанные губы, дрожащие пальцы, оглаживающие его, Римуса, скулу.

Это то, что он хотел помнить. Не стеклянный серый взгляд, направленный сквозь. Не безжизненные пальцы, которые не сжимают его руку в ответ. Не перемотанную бинтами рвано вздымающуюся грудь, где каждый вдох сопровождается скрежетом переломанных костей. Не запах запёкшейся крови.

Он уже знал, каково это — чуть не потерять Сириуса, и он не сможет пройти через это снова. Сириус будет жить. Должен жить. И ради этого Римус пойдет на что угодно.

Даже если это означает, что он должен уйти…

— Ты не можешь уйти! — Топнула ногой Эванс. — Вечеринка начнётся через пять минут.

— Лили, вечеринка не начнётся, пока Сириус не расчешется. Это ещё полчаса, а мне нужно вернуть книги, — приподнял он стопку позаимствованных из библиотеки учебников про тёмных существ. По факту груду бесполезной макулатуры. Ноль полезных фактов, одни домыслы.

— Ты же всегда в день отъезда их относишь.

— Вот мадам Пинс удивится, да? — Округлил Римус глаза, пятясь к проходу от явно забегавшейся с организационными вопросами подруги.

Возвращать книги, чтобы не получить выговор и запрет на вынос учебников из библиотеки в следующем семестре, конечно, глупо, но это лишь предлог. Ещё раз прогуляться по школе.