Чонгук расслабляет руки, отрывая их от стремянки, и поворачивается ко мне. Его глаза врезаются в мое лицо, пуская в него ледяные лучи.

— С твоим выпускным, Лиён.

— С моим выпускным? — я морщусь от отвращения, будто только что услышала что то ужасное, — С каких пор ты так говоришь?

— С тех пор, как решил, что мне это не нужно. Или ты действительно подумала, что я приду?

Сейчас мне казалось, что все счастье, которое переполняло меня до этого момента, Чонгук забрал себе.

— Ну… — неуверенно говорю я нехарактерно тихим голосом. Я была слишком ошеломлена, чтобы реагировать как-то эмоционально, - да. Ты же пригласил меня

— Я и так потратил слишком много времени для обычного выпускного.

— Я не понимаю тебя.

— Что тут непонятного, Лиён? Этот выпускной ничего для меня не значит.

«Ты просто пытаешься сделать с ней то же самое, что и с остальными» — наконец эта мысль приходит ко мне в голову, которая ядовитыми лезвиями впивается в горло. Я была нужна лишь на некоторое время, и он в свою очередь вселил в мое сердце надежду, а сейчас без раздумий её уничтожает. Растаптывает меня, будто я ничего не значила, будто мы ничего не значили.

— Ничего не значит так же, — я замолкаю, стараясь как можно более бесшумно сглотнуть застрявший ком в горле, — как и я?

Чонгук молча смотрит на меня и выглядит так, словно ведёт внутреннюю борьбу после того, как я ввела его в замешательство своим вопросом. Нет, я просто не могу, или скорее не хочу думать, что стала безразлична ему. Всё, что было между нами, не было лишь его мимолётной интрижкой, я чувствовала и видела то, как он относится ко мне. Человек не может измениться до такой степени всего за один день.

— Дело не в том, что я чувствую к тебе, а в том, что наши отношения ни к чему не приведут. Я типа плохой парень из школы, без будущего, а ты амбициозная часть умного мира, в котором тебе как раз таки и место. Только без меня.

— Почему ты резко стал таким? — мне слишком тяжело контролировать себя, но я старалась изо всех сил, чтобы не сорваться или как минимум не выглядеть в его глазах слишком жалкой и уничтоженной всеми его жгучими словами, — Почему ты думаешь, что когда начинала эти отношения, я не знала, на что иду? Что я не имела понятия, что в один день мне придётся уехать и оставить тебя?

— Раз ты действительно знала, на что идёшь, то и должна была знать, что это рано или поздно произойдёт. Тогда ни тебе, ни мне, по сути, нечему сейчас удивляться, — холодно произносит он, без единой эмоции на лице, а выпадающие на лоб чёрные пряди, которые чуть прячут его глаза, делают взгляд ещё более демоническим. Мне хочется съёжиться, как от самой холодной температуры. Или исчезнуть.

— То есть, ты бросаешь меня только потому, что считаешь, что мы друг другу не подходим? Ты серьезно?

— Потому, что так будет лучше для нас обоих.

— Какого черта ты решаешь, как мне будет лучше? — дыхание сбивается, и грудная клетка отрывисто наполняется воздухом. Я ещё не поняла, что мои глаза заполнились слезами, что эмоции, которые я так усердно прятала за пеленой спокойствия, взяли вверх над разумом, — Ты столько, блять, значишь для меня, и ты просто так уходишь? Под предлогом того, что я, как ты вечно это говорил, заучка, а ты плохой клише-парень? Да пошёл ты нахер, Чонгук, со своей напускной правильностью. Где же она была раньше, когда ты говорил мне, что я не такая, как все, что на самом деле не ненавидел меня, а хотел быть рядом? Может быть я должна была послушать ЧонСока и вдуматься в его слова о том, что ты просто используешь меня? — взрываюсь и чувствую, как по моей щеке стекает слеза, которую я ненавидела всем сердцем за то, что она ещё больше показывает мою уязвимость. Как же хотелось просто разрыдаться и не ощущать на себе его ледяного взгляда, не смотреть на лучшее, что случилось со мной за все время, но что больше мне не принадлежало. Я надеялась, что он, возможно, станет моим самым главным счастьем. Но почему все выходит так, что Чонгук — моя потеря, с которой мне придётся жить дальше?

Моя гневная тирада попала прямо в точку, словно я нанесла ему самый сильный удар, и злость, медленно заполняющая его зрачки, обнажала его разбитость лучше всего. Но выражение лица все ещё выглядело, как иноязычный алфавит с запутанными очертаниями, который я не в силах была прочитать.

— Так будет лучше не только для тебя, но и для меня. Я не буду жить с ощущением, что я сломал твою будущую жизнь, к которой ты стремилась. И дело вовсе не в том, что я использовал тебя. Не нужно говорить об этом, если сама прекрасно знаешь, что это чушь, — он возмущённо качает головой, — И тем более приплетать сюда своего ботаника.

Сердце больно резануло острыми лезвиями его слов. Наверное за всё это время я не сделала ни одного полноценного вздоха, и от этого кружилась, болела голова. Он так просто говорил о том, что собирается исчезнуть из моей жизни так же легко, как и появился, опираясь всего лишь на свои предположения о том, что будет мешать мне быть счастливой в каком-то нарисованном им же мире, который ещё даже не являлся реальностью. Но какое этот мир будет иметь значение, если рядом не будет его?

— Это неправильно, — говорю я совершенно обессилено, отводя взгляд в сторону, — Ты говоришь, что твои чувства не при чем, но в то же время ещё больше убеждаешь, что просто лгал мне о них, раз так легко отказываешься от меня. Я бы никогда не отказалась от тебя, Чонгук, как это сейчас делаешь ты.

Некоторое время мы молчим, позволяя другу другу пережить всё сказанное, прогнать через себя, уничтожить миллионы нервных клеток, затем снова столкнуться печальными глазами, и поделиться с их помощью своим отчаянием, злостью, раздражением, отчуждённостью и одиночеством. И это молчание отличается от той тишины, которая царила между нами до этого дня. Она была легкой, не давящей на барабанные перепонки, не вгоняющей в грусть, холод или оцепенение, и даже сложный характер Чона не мог этому помешать. С ее помощью можно было общаться, рассказывать целые истории, не ожидая слов в ответ. И это были те самые лучшие моменты, которые я могла испытать только с Чонгуком. Сейчас же от неё хотелось только спрятаться или услышать от Чонгука хотя бы что-то, даже что-то до ужаса странное или бессмысленное, только прервать удушающую атмосферу холода и разрозненности между нами.

— Ты не можешь быть в этом уверена, Лиён, — безучастно говорит он и делает шаги в мою сторону, — Я могу быть уверенным только в том, что так будет лучше.

Чонгук остановился напротив меня, заглядывая в мои покрасневшие от невыплаканных слез глаза, пытаясь разглядеть там немое согласие. Но он никогда в жизни не смог бы получить его, потому что всё, что он сейчас сделал, вызывало у меня лишь несогласие и чувство несправедливости.

— Мне нужно идти, — говорит он и обходит меня стороной, после чего я услышала громкий хлопок дверью.

С хлопком этой двери внутри меня что-то окончательно оборвалось и с глухим стуком разбилось на кучу мелких осколков, впивающихся своими острыми краями в тело. Эта боль засела слишком глубоко, словно камень, который утяжеляет и тащит вместе за собой вниз, куда то в пучину отчаяния, за которой очень тяжело разглядеть что то хорошее и достойное того, чтобы двигаться дальше. Если Чонгук считал, что когда-то мне станет легче, то он самый последний придурок на свете. Эта боль никогда не исчезнет, лишь затеряется где то в запылившихся уголках души, которая время от времени слишком резкими волнами будет накрывать и сжирать мои внутренности. Ей некуда деться, некуда сбежать, она может лишь спрятаться в моей голове и уничтожать меня тогда, когда ей это захочется. И никчёмные слёзы будут сжигать мою кожу так же, как и сейчас. И этот камень будет склонять меня к земле в отчаянии, прямо как сейчас, когда я опускаюсь на колени и сажусь на грязную подошву кроссовок. Оперевшись ладонью об пол, я предпринимаю тщетные попытки выровнять дыхание. Продолжала глотать ртом воздух, душа себя нескончаемым потоком слез.