Чуть поодаль протрубил горнист; осада продолжалась, и требушеты вот-вот должны были дать новый залп. Городская стена еще держалась, хоть и не так крепко, как раньше; верх той части, что соединяла две сторожевые башни, уже обрушился внутрь.

Рявкнул командир; нестройно отозвалась обслуга орудий. Требушеты били по готовности: дальний уже свистнул пращой, городская стена отозвалась оглушительным грохотом и несколькими громадинами отколотых камней. Удачно наведенный снаряд уже мог бы пробить в ослабленных укреплениях брешь, достаточную для того, чтобы армия Редсераса хлынула в город.

Всего в нескольких десятках миль от Новой Ярмы — цитадель Халгот. За ней — армия Морая. Уже Морая-младшего: последняя птица из Редсераса принесла письмо, подписанное рукой Камрона Морая, старшего сына, ныне возглавившего род — и наступление на северном фронте. В тот день на привале солдаты сложили высокий костер; у них не было свеч, чтобы почтить память погибшего, но никто не сомневался, что в Редсерасе свечи по Амлайду Мораю горят в каждом храме.

Вайдвену не пришлось произносить речь у пустого погребального костра. Он не знал, что может сказать. «Мы должны ему»? Они должны каждому погибшему в этой войне, они обязаны победить и обязаны выстроить новый мир светлее прежнего, потому что слишком дорогая цена была заплачена за эту кровавую зарю. И неважно, чье имя носит очередной мертвец: имя Морая, Моэруна или Водена, крестьянина, которому вовсе не полагалось родовой фамилии.

Как будто кому-то в Редсерасе нужно напоминать о долге. Их растили с этим долгом, выкармливали долгом, как молоком матери. Божественный Король не произнес ни слова у погребального костра, и несколько долгих часов языки пламени сияли ярче его солнечного ореола.

Вайдвен глубоко вдыхает прогорклый, отравленный дымом и смертью воздух. Цитадель Халгот стоит у самого порога Редсераса. Наверное, уже у стен крепости можно будет почувствовать аромат ворласа, такой яркий по осени.

— Двадцать лет, говоришь?.. поскорей бы.

Через два дня над Новой Ярмой уже реял лиловый флаг. Город не сжигали до основания, как заупрямившуюся деревню, и сдавшимся позволили жить, пусть и не позволили уйти: нужны были рабочие руки, и дирвудцы не хуже прочих могли отстраивать стены и ковать доспехи. Вайдвен не думал, что они еще решатся сражаться в этой войне: казалось, поражение лорда Унградра и следом лорда Рафендра, отдавших захватчикам и Колдуотер, и Норвич, наконец сломило мятежный дух дирвудцев. Раньше в душах людей, видевших воочию смертоносный свет солнечного пророка, Вайдвен различал только страх; теперь — страх и отчаяние.

Заметив неподалеку Кэтис, только окончившую отдавать приказы солдатам, Вайдвен окликнул ее:

— Где Сайкем?

Она обернулась. Ее рыжие волосы больше не сверкали под солнцем огненными бликами: вездесущий дым укрыл их тусклым налетом копоти.

— Лорд Сайкем у лекарей, мой король.

— Он выживет?

К лекарям Вайдвен, как водится, опаздывает. Но одного взгляда на тело эрла ему хватает, чтобы понять, почему целители не сумели спасти раненого: слишком много крови он потерял. Всего один неудачно пропущенный удар, прошедший меж сочленениями пластин брони, стоил Сайкему жизни. Лекарь, тоже весь в крови, тихо бормочет извинения — Вайдвен едва слышит его слова — и отходит прочь, не желая мешать прощанию.

Он бы хотел злиться, но больше не может заставить себя. Слишком много погребальных костров жгли они в последнее время. Вайдвен только думает, куда отправится теперь душа Сайкема, гордого и не доверявшего никому из богов — и переродится ли вовсе, если боги отринут его?..

Солнечный огонек оживает внутри, слабо вздрагивает, словно спрашивая позволения. Вайдвен отрешенно глядит, как солнечные лучи, пробившись сквозь щели в наполовину обрушенной крыше, неторопливо сползаются к телу погибшего, и сам — наверное, как раньше Сайкем — боится поверить отчаянно встрепенувшейся внутри надежде.

Но в этот раз — напрасно.

Сайкем судорожно закашливается, пытаясь заставить пересохшее горло вспомнить, как дышать; крепко сжимает пальцы на предплечье Вайдвена, еще едва ли осознавая, кто рядом с ним. А когда наконец откашливается до конца, то замирает, не в силах произнести ни слова.

— Как там, на Границе? — неуклюже шутит Вайдвен, но шутка получается никакая, может, от того, что улыбка на собственных губах ощущается гадко, как присохшая кровь.

— Темно, — отвечает Сайкем. — Там очень, очень темно.

У него уходит еще полминуты, чтобы отпустить наконец руку Вайдвена. Тот не возражает: должно быть, после испытанного им кошмара посмертия любой живой человек рядом бесценен. Куда делся лекарь, Хель его подери?

— А где фонарь? — спрашивает эрл, и Вайдвен совершенно теряется.

— Какой фонарь?

Сайкем, хоть и переродившийся, смотрит на него все так же — будто присягнул своему сюзерену по нелепой ошибке судьбы.

— Как у жрецов.

— А, так это же гхаунов, — теперь уже Вайдвен отвечает эрлу таким же взглядом. В самом деле, как можно не знать таких простых вещей?

— Но почему я, — тихо говорит Сайкем. — Из всех… почему я?

Теплое весеннее солнце озаряет его золотым сиянием, от которого даже въевшаяся в сердце горечь растворяется, словно ее и не было. Вайдвену вдруг всё кажется невозможно правильным, будто всё идёт так, как должно, и от этого улыбаться становится гораздо легче.

— Ты не был готов к закату. Ты еще многим принесешь свет, Ренвир Сайкем, и как никогда этот свет будет нужен живым.

Сайкем порывается спросить еще что-то, но солнце останавливает его мягким касанием-благословением сияющих лучей. Вайдвен находит это великолепным моментом, чтобы вмешаться.

— Над Новой Ярмой наш флаг, Сайкем. И ты нужен на совете. Даю тебе час — и не вздумай умереть снова!

Совет собирается даже раньше, чем истекает уговоренный час. Из троих советников только Кеодан, пожалуй, не скрывает своего изумления и благоговения перед внезапным возвращением своего соратника из мертвых; Кэтис только усмехается, словно не ожидала ничего другого, а Лартимор, кажется, уже потерял способность удивляться. Впрочем, те, кто говорил с Эотасом хоть раз, никогда не остаются прежними. Не сомневаются в светлом солнце грядущей зари, как и полагается истовым сторонникам веры, в отличие от Божественного Короля.

— Цитадель Халгот должна пасть как можно быстрее. Если мы встретим армию герцога без людей Морая, нам конец.

— Халгот снабжала Новая Ярма до самого начала осады, — возражает Кеодан, — а стены цитадели требушет не разобьет. Осада Халгота затянется надолго, и защитники крепости знают, что если они выстоят достаточное время — армия герцога успеет добраться до северной границы. Исход войны зависит от них.

— Мы можем заминировать стены цитадели, — предлагает Кэтис, — в Новой Ярме должны быть запасы взрывчатки.

— Уже проверил. Дирвудцы забрали все с собой в Хель, — сумрачно отзывается Лартимор.

Сайкем задумчиво хмурится. Вайдвен готов поклясться, что знает, что у него на уме.

Поэтому Вайдвен не ждет, пока Сайкем соберется с духом предложить отправить в очевидную ловушку собственного короля, и говорит сам:

— Я отправлюсь в Халгот.

— Это ловушка, — на всякий случай уточняет Кэтис. — Там будет что угодно, но не «дюжина простых смертных».

— Да, это я уже и сам понял, — спокойно соглашается Вайдвен. — Но если дирвудцы так хотят, чтобы я пришел в Халгот, я приду в Халгот. Они думают, что могут меня убить? Хорошо. Я готов поспорить, так думали очень многие от Холодного Утра до Новой Ярмы.

Кэтис упрямо качает головой.

— Мы не можем так рисковать. Никогда прежде дирвудцы не предпринимали ничего похожего на слухи о Халготе.

Лартимор скрещивает руки на груди.

— У нас нет выбора, — напоминает он и оборачивается к молчащему советнику. — Лорд Сайкем. Ваше слово?