Покосился на заспинную закрытую дверь, покосился на Микеля и его распахнутое окно…
— Ну и срать, — буркнул, склоняя голову, но выплевывая из зубов засунутую узду — потому что даже если и соглашаться, то соглашаться, заигравшись в принца крови, гордо. — Срать.
Его Величество Хаукарль хитро улыбнулся загадочным молчаливым ответом.
Перемигнулся в темноте насмешливыми глазами и, довольно заурчав севшим голосом, когда мальчишка ступил стопой на его руку, прикрыл кружева черных ресниц — настойчивая живая жизнь, неизвестная ему прежде, пробивалась из-под камней с клубами горящего гейзерного кипения, отвоевывая для себя всё больше и больше безумствующего чадящего места.
========== Часть 36. Раз, два, три, вальс ==========
Но я не пытаюсь содержать семью,
Отдавать детей в Гарвард,
Покупать охотничьи угодья.
Я особо не замахиваюсь,
Я пытаюсь лишь продержаться
Еще немного,
Так что если вы когда-нибудь постучите
И я не отвечу
И в доме не будет женщины,
То, возможно, я сломал челюсть
И ищу шнур
Или гоняюсь за бабочками
На обоях.
В общем, если я не открываю, значит,
Не открываю, а причина в том, что…
Что я еще не готов убить вас
Или полюбить Вас, или хотя бы признать вас —
Значит, я не хочу разговаривать:
Я занят, я помешан, я рад
Или, может быть, прилаживаю веревку.
Чарльз Буковски
Вспоминая старые сказки, которых знал меньше, чем детям положено, чтобы не вырасти совсем уж скотиной или быдло-тряпкой — даже все книжно-картинные герои из золотой эры Бондианы водили непременное тесное знакомство со всякими там Русалками в проруби и Голубыми львами, носящими в сердце чернокожих африканских женщин, — но всё-таки что-то знал, Уэльс, щуря сонные-сонные глаза, зализанные солено-клокочущим ветром, разглядел в передвижении непонятного многоногого существа, чинно вползающего на накрытую теменью гору…
Не то стоглавого дракона, не то уголек с такой же сотней лап, не то и вовсе какой-то призрачный оживший паровоз, сошедший в полночь с рельсов и теперь рыскающий по пустошам да чавкающий голодными ржавыми жвалами.
Ему, конечно, могло и причудиться: проспав всего-то четыре часа и поднявшись тоже в четыре часа — глазам особо доверять не стоит, да и воображению, настойчиво проклевывающемуся сквозь земень скудного скептицизма, тоже не стоит.
Последнему — так и вовсе, в это Юа верил твердо, как и в то, что Рейнхарт — он дурак дураком, а просыпаться в такую рань ему никогда не понравится, пусть мистер фокс и улещивал, что это-де очень веселое и приятное занятие: подняться из теплой постели в четыре сраных утра и куда-то там — где чертовски стыло и холодно, — заплетаясь и зевая, с чумной головой потащиться.
Теперь, к слову, этот самый мистер фокс, вопреки бардовским песням да птичьему щебету, бессовестно дрых, позабыв все собственные развеселые словечки, и из зубов его свисала хренова дотлевающая сигарета, крошащаяся красными пылинками-угольками на скрещенные между раздвинутых колен руки, а неподалеку точно так же дрых за рулем такси несчастный водитель, согласившийся за сверхурочные вылезти из кровати и отвезти двух идиотов в зализанные всеми буранами холмы-пустоши, с некоторых эльфийских пор внушающие Уэльсу легкое небезосновательное опасение.
— Эй, Рейнхарт…
Уэльсу спать хотелось тоже, но он — в отличие от двух других имбецилов — хотя бы понимал, что они сюда притащились-то не просто так, что они вроде как ждут хренову почту, не способную являться в приличествующее время, и что спать, в общем-то, строжайше из-за этого нельзя.
Как еще и из-за того, что спать в чертовы уличные холода, отныне опускающиеся ночами уже основательным градусом меньше ноля, нельзя тоже.
Рейнхарт на его обращение как будто бы пошевелился, как будто бы приоткрыл ресницы, как будто бы даже шепнул что-то о поголовном уважении к медным спасающим шарикам и блестящим покрышкам, и, виновато проскулив, погрузился дальше в свой дремотный, размашистый, ничего не стесняющийся фрейдовский бред.
Юа, по обыкновению недовольный таким вот — привычным уже — пренебрежением, попытался было окликнуть идиота снова, но и снова добился ответной реплики о грязнючих китайских столах и забитых оплеванных пепельницах, и, решив, что вовсе и не нужно никакого Рейнхарта будить — себе же дороже будет, честное слово, — что никуда тот не успеет замерзнуть со своей-то португальской кровью и что он способен справиться с высматриванием блядской опаздывающей почты один, лишившись доставучих лисьих попыток помешать, лишь потянулся, вынул у придурка изо рта опасную сигарету.
Покрутил ту в пальцах и, не придумав, куда засунуть еще, затушил о подошву собственного ботинка, после чего — очень аккуратно — завернул в валяющийся в кармане на всякий случай платок, не желая уподобляться какой-нибудь городской свинье и раскидывать отравленное дерьмо там, где дерьма этого отродясь не водилось.
Когда с сигаретой было покончено, а Юа убедился, что тупой лис сидит на жопе ровно и ничем своей жизни не угрожает, мальчишка снова обернулся в сторону возвышающихся на востоке холмов — те струились водопадной гармонью, китайскими палисадниками рисовых зонтичных тростников — и, прищурившись да поискав взглядом неведомое ночное кошмарище — в темноте да глухоте зрение отчего-то заострялось, рассекая слои кристального воздуха прозрачным тесаком, — вдруг обнаружил, что то куда-то подевалось.
Конечно, если допустить, что оно и изначально ему пригрезилось, всё было вполне тихо, мирно да логично…
Только Юа в это логичное верить резко и отчаянно не захотел: он видел то, что видел, и плевать, называлось оно по-умному миражом или не-миражом.
Подкармливая собственное упрямство, юнец поднялся на заплетающиеся, порядком промерзшие ноги.
С тревогой оглянулся на продолжающего бессовестно дрыхнуть Микеля, рассевшегося в позе йога-каштана на подстеленном под задницу пледе — вот так они тот и взяли, дабы «оберегать милого английского котенка от кусачих ночных морозов», а теперь оберегали, само собой, милого дяденьку лиса.
Не в силах самому себе честно ответить, нужен ли рядом доставучий мужчина или можно и так справиться с не очень-то и ответственным заданием, которого на него никто не возлагал, Юа намеренно постучал подошвой о выбивающиеся изо мха камни, погромче попрыгал, играя в чертову русскую рулетку — как решит причудливое провидение, так пусть оно и сбывается.
Провидение, однако, решило, что никакого Рейнхарта Уэльсу рядом с собой не нужно, и тот, пораздумывав, что хищных зверей в тутошних краях, способных сожрать спящего психованного типа, водиться не должно, шаткой дремлющей походкой побрел навстречу холмистым палисадникам, желая убедиться, что там никого нет, а если всё-таки есть — то непременно гада отыскать да…
Уже на месте сообразить, что с ним там делать.
Через три десятка отсчитываемых впрок лишайных шагов юноше внезапно почудилось, будто он услышал шорох — то ли туман откуда-то наползал, таща по следу дряхлую спутанную бороденку, то ли кто-то еще, притворяясь травинкой да парящей на ветру паутиной, брел за ним следом.
Юа остановился.
Вдумчиво оглянулся.
Никого, кроме фигурки спящего Рейнхарта и спящего же на отшибе такси, не увидел.
Подумав, устало передернул плечами.
Пошел дальше.
Еще через три десятка шагов шелест повторился вновь, только теперь к тому прибился еще и странноватый методичный перестук, будто где-то стучали механизмами деревянные часы, и петухи, вырезанные из отгоняющей нечисть ольхи, то и дело ритмично сталкивались клювами, пуша при этом шепчущееся пасхальное оперение.
На сей раз Юа останавливаться не стал, а через новую удвоенную порцию шагов заслышал насмешливое чавканье, будто где-то за камнем или холмистым откосом притаилось на окалине болото, а за чавканьем по проторенной его ногами тропке вдруг пришло навязчивое острое ощущение, что кто-то просто тупо стоит и за ним, не таясь…
