Лошаденки перебирали вытянутыми бархатной трубкой губами закоченевший под ветром мшаль, высасывали из того ворсинки-хворостинки и, поддевая подошвой копыта забежавший под ноги лавовый камень, игривым ляганием отправляли тот в сторону двух бесприютных путников-людей, один из которых через шаг громко и с хрипом чихал, всякий раз срываясь на последующие чертыхающиеся проклятья, а другой — похожий на тщедушную астматичную рыбёху, наделенную дикой красотой черного собрата-единорога с далеких Шетландских да британских островов — ершился, куксился, занавешивался не греющей ни разу шубой зализанных солью растрепанных волос и то и дело пытался отвязаться от человека первого, что продолжал и продолжал пытаться укутать его в своё пальто.
Одни лошадиные табунки сменялись табунками другими — еще более коренастыми, грубоватыми, будто скальной породы камни-валуны, коротконогими, большеголовыми и длинноторсными, а сухое одноликое плато смежалось запахами горелых ветров, доносимых с далеких лавовых полей, или ветров ледяных, пролетавших накануне над белыми брызгами разбросанных вдоль побережий глетчеров или морен. Иногда удавалось краем глаза задеть умирающую речную долину, смутно сохранившую следы временного водяного присутствия: долину покинул причитавшийся той ирландский ши, не принятый упертыми в своих расхождениях исландцами, и река, тоскуя по вернувшемуся в Дублин или Пассидж-Уэст хранителю, теперь терялась за гладями льдистых пресноводных озер, оставляя чаек, кружащих под коркой облаков подобно белоперым ангелам, недоуменно щелкать клювами да эхом разносить один и тот же безответный вопрос: куда, куда…?
Плато казалось до неприличия однообразным, все холмы, как один, складывались в тень далекого замка Брана, под мрачными гротескными фасадами которого инквизиторскими танцами с ведьмами плясали арктические луговые розы, оставившие от себя одни тросточки да опадающие листья, и лишь через каждую тысячу шагов где-нибудь попадались да пропадали обратно топкие болотистые оазисы, образованные прошлогодними разливами вод, да обступившие те и заживо заморозившиеся бесстебельные цветки-смолевки.
Чем дальше два путника пробирались, подслеповато щуря глаза по течению острого ветра, разящего теперь уже заспиртованным безликим духом, закупоренным в укромный подземный ларь, тем страннее им становилось: Микель вскоре заявил, что перестал ощущать малейший холод, зато налег нытьем на чувство горького полынного голода, пожирающего заживо его желудок, а Юа, всё еще страдая от мерзлости и никак не в силах сообразить, куда подевалась способность его собственного тела сгенерировать хотя бы одну-единственную внутреннюю искорку, практически стучал зубами, испытывая ко всему кормовому-пищевому вздыбившуюся непереносимость.
Микель чихал — Юа в ответ сочувственно хлюпал носом, пристыженно скашивая глаза, в которых плескалась сотня пустых, абсолютно одинаковых местных насыпей, становящихся на время его новыми зрачками. Юа чихал — Микель отплясывал ногами чечетку, объясняясь тем, что холода-то он не чувствует, а вот отсутствующее ощущение собственных ног как-то всё-таки напрягает, нервирует и явным образом никак не повышает настроения.
— Белла, а, моя милая Белла… Белла! Белла… Беллочка…
— Да хватит уже домогаться! Что, мать твою, за сраная «Белла» еще, Тупейшество?! Где ты вообще её взял?
— Ну как это где? — Рейнхарт, добившийся-таки причитавшейся дозы внимания, казался удивленным. — Неужто ты и банальных мультиков, душа моя, не смотрел? Дисней там, американские черепашки-мутанты, плешивые коты да сырные мыши, пещерные человечки с ручными розовыми сосисками-динозаврами и все прочие прекрасные каноны? Только не говори мне, что и они обошли тебя стороной, маленький мой дикий Маугли!
— Обошли, Тупейшество. Почти, — помешкав, отрезал Уэльс, скашивая взгляд и всматриваясь в стойбища пестрошерстных фигурок маленьких коренных исландцев, складывающихся потугами переменчивого льдисто-огненного сердца то в огромную выбеленную вестфальскую лошадь, сошедшую со старого германского герба, оседланную проказливыми духами Саксонии и Тюрингии, то в плоскомордого богла, хитро ухмыляющегося каменьями-зубами да зелеными земными трещинами прищуренных глаз. — Не до твоих тупых динозавров мне было, представь себе. И вообще, гребаный хаукарлище… Ты-то когда успел пропустить через себя всё это дерьмо, если вроде бы рос не в самых благих для роскоши условиях? Что-то мне с трудом представляются эти твои трущобы и новинки сраного… какого-то там матографа.
— И представляется тебе совершенно правильно, радость моя, — с довольством отозвался мужчина, сотрясая округу и перепуганных лошадей еще одним громовержным чихом. — Их вовсе не было в нём, в моём детстве, этих загадочных благоприятных условий для всестороннего благословенного отупения. Зато они появились позже, когда я обрёл долгожданную самостоятельность, а мультфильмами, знаешь ли, я не брезгую и сейчас — тупеть-то теперь, как говорится, уже поздно…
— Ни хрена так не говорится, идиот. И ни черта тупеть не поздно! Тебе-то уж точно! Прогресс, чтоб его, практически налицо, хаукарлище.
— Ну, это не так уж и важно, — вообще целиком и полностью пропуская его слова мимо ушей, отмахнулся наглейший засранец-лис. — Так вот Белла, к твоему прелестному сведению, является выходцем одной из добрых старых рисованных историй по мотивам «увиделись, поцеловались, поженились, и злобный аист-марабу на следующий же день принес капустный младенческий кочан, а принцесса от старости даже не стареет». Никогда не понимал, как так происходит и чем обособлена их тамошняя размножаемость-эволюция, но хотя бы ради одних этих аномалий посмотреть подобное фуфло, на мой взгляд, определенно стоит. Не скажу, свитхарт, что историю про Беллу можно назвать самой лучшей, красочной или шедевральной, да и конец меня немного разочаровал бесполезностью чертовой трансформации — это ж надо было такого обольстительного харизматичного Чудика обернуть в столь зализанного прыщавого недоростка… Но всё же. Всё же, помнится, красавица Белла — глупая деваха, непригодная даже для того, чтобы лежать у тебя в ногах, mon beau — забралась однажды ночной порой в старый — и вполне себе хозяйный — домик-замок, где повстречала чересчур подвижный офранцуженный обиход, а в конце всех концов угодила в сети любовных утех с тамошним косматым мистером Чудовищем, которого полюбила вопреки всем его… не самым сильным и лучшим сторонам. Правда, если смотреть с такого ракурса, то выходит, что мистер Чудовище и чудовищем-то быть прекратил, да и новыми подозрительными чертами эта непутевая Белла — ни разу не заслужившая своего имени — его как будто бы «наградила»…
— И что? — Юа, слишком хорошо почуявший, к чему всё идет, на всякий случай оголил острые зубки, прожигая мужчину недовольным предупреждающим взглядом, — теперь ты решил играть в эту сраную парочку, засунув меня в бабскую шкуру, а себе отрастив рога да копыта?!
— Бинго! — невозможнейшим из детей обрадовался Его Величество Лис. — Какой ты у меня, золотце, всё-таки прозорливый! Теперь, повстречав тебя, я понял, что единственно-правильная Белль — это однозначно ты, а самое правильное Чудовище, не обращающееся в паршивых смазливых принцев с синими синицами в обросших дешевой слащавой романтикой мозгах — это…
— Разумеется, ты, — скептично фыркнул Юа, впрочем, не пытаясь переспорить Его Тупейшество или на словах-воплях-рыках доказать, насколько оно не право и что хватит его уже извращать всякими двинутыми именами; Белла всё еще немного — или, возможно, порядком — бесила, но…
Но, чтоб его всё, отчасти, наверное, даже подходила.
Вот хотя бы этим чертовым финтом с гребаным Чудовищем.
Что, много их таких на свете, кто отдает придурочное сердце на хранение не куда-то там, а в усыпанные кровавыми когтями жадные лапы?
— Разумеется, — промурлыкало рядом гребаное тупое животное, в довольстве щуря опасные глаза и наклоняясь так низко, чтобы… чихнуть, мать его всё, Уэльсу в капюшонную макушку да, извинившись… чихнуть еще раз. И еще в третий поганый раз, после чего животное это вдруг ожило, воспряло духом и, просияв смазливыми мордасами — да куда тебе в принца оборачиваться, когда ты и так по жизни Король…? — восторжествовало: — Кстати, мон амур, однажды мы просто обязаны будем что-нибудь подобное вместе с тобой поглядеть! Вот выберемся уже из этого поднадоевшего Рейкьявика, вкусим пленяющих запахов большого мира, сходим поздним вечером в кино, прошвырнемся глубокой полуночью по шумному огнистому авеню, где я буду проклинать все и каждую машины, затмевающие своим рёвом твой нежный голос. Взберемся на самую высокую башню мира, отведаем филе трески в песто и пармской ветчине под сливочным соусом, а затем, прогуляв до рассвета, вернемся в какой угодно дом, где я смогу любить тебя день напролет, пока ты, уставший и божественно-прекрасный, доверчиво не заснешь в моих недостойных руках…
