— Но почему ты тогда так ска…
— Не твоё дело! В жопу иди!
— О… Хорошо. Так ты, выходит, всё-таки хочешь продолжения, мальчик мой? И поэтому продолжаешь злиться? Мне, как ты понимаешь, совсем не сложно его тебе предоставить, и если ты не…
— Нет! Заткнись уже, закрой свой дрянной блохастый рот, животное!
— Но…
— Заткнись, я сказал! Заткнись и делай, что обещал. Про своё это чертово… прошлое… говори…
— Заткнуться и вместе с тем говорить, позволь тебя огорчить, весьма и весьма затруднительно, котенок. Но, что более любопытно, неужели оно тебе настолько интересно? Это прозаичное прошлое? Стало быть… я могу надеяться, что вовсе не настолько тебе безразличен? Вот бы никогда не подумал, что…
— Да заткнешься ты уже, дрянь такая?! Иди в…
— Жопу? И сколько же можно меня приглашать и так бессовестно дразнить ложными предложениями, цвет мой? Смотри повнимательней — а то ведь воспользуюсь, и что ты станешь делать тогда?
— Заткнись… блядь… Просто закройся ты! Что у тебя с этим словом за проблемы, идиотище, что ты его ни в какую не понимаешь?!
— Мальчик…? Куда это ты от меня снова убегаешь, маленький засранец? А ну-ка, стоять! Быстро, я сказал! Мальчик! Вернись сейчас же или я… Не вернешься, значит? Хорошо. Тогда советую тебе спрятаться получше, душа моя! Как только я тебя отыщу — тебе сильно, сильно не поздоровится, предупреждаю. Пора уже научить тебя, кого и как следует уважать, неразумный ты дикаренок…
— Да оставь ты меня в покое, психопат несчастный! Я в твоём собственном доме, так куда, черт возьми, мне здесь деваться?! Прекрати бродить за мной по следам, никто меня никуда не унесет, тупица!
— Увы, я снова буду вынужден тебе отказать, золотце. Знаешь, что говорили некоторые начитанные французские пасторы, не продавшие еще на тот момент своей задницы за рюмку-другую крепкого касторового шерри да пригоршню надраенных золотых монет? Что когда вожделенное кем-либо дитя спит или бодрствует в печальном одиночестве, то Дьявол всегда неотступно следит за ним, раздумывая, не явить ли ради утешающего знакомства свою рогатую тушу. Посему, душа моя, я никак не могу не…
— О боже… да прикуси ты уже свой похабный язык… Какой нахер дьявол, когда ты сам — сущий он?! Так что просто замолчи. Замолкни. Кретин недобитый, я… Черт… Рейнхарт!
— А вот, кстати, и ты. Ну что, соцветие моего изуродованного сердца… Попался?
— Рейнхарт, мать твою…! Отпусти! Убери от меня свои лапы! Отпусти!
— Ну, полно, полно, трепетная моя Дездемона… Куда же я тебя отпущу, когда должен денно и нощно оберегать?
— Рейнхарт! Куда… сука… опять руками… полез…
— Тш-ш-ш… тихо, тихо, краса моя…
— Рейнхарт… Рейн… харт… м-м-мф…
⊹⊹⊹
— Эй, Рейнхарт…
У Микеля, наверное, была какая-то сугубо личная — еще одна на очереди фрагментарного атмосферного чудачества — непереносимость всех этих посиделок с каминами, горячим глинтвейном, котом в ногах да с объятиями в руках, которые так любили раскручивать дамские книженции и киноленты времен ушедшего на дно Титаника.
Хотя, если поглядеть с другой стороны, то не переносил он, наверное, одни только камины, потому как глинтвейн у них всё-таки имелся — для мужчины алкогольный, для мальчишки — с невинным ягодным морсом. Имелся и кот, приютившийся тремя ступенчатыми ярусами ниже — ближе-то всё равно никто не подпускал. Имелись теплые одеяла и даже объятия всем изнеженным мадам и фрау на зависть — Рейнхарт не спрашивал и, крепко стиснув пойманного юнца, так и остался с ним рассиживать, влюбленно воркуя тому на ухо очумевшим перепившим голубем бесконечные зазорные трактаты.
Зато вот огненный очаг со всякими там уютными креслами остался внизу, разбрызганный охровый свет по стенам — тоже, а Микель с Юа, вечно играя в последних на планете идиотов, перебрались устраивать эти свои заполночные свидания не где-то там, а прямиком на…
Лестнице.
На грязной холодной лестнице, пристроившись на низеньких древесных ступеньках, обложившись чашками с остывающим глинтвейном, пахнущим красным виноградом да подогретой корицей. С миской таких же коричных булочек, похрустывающих под пальцами мягким слоеным тестом, разжиревшим котом, тремя толстыми белыми свечами в литых оловянных подсвечниках и катастрофичной нехваткой места, потугами которой оставалось сидеть, вплотную притираясь друг к дружке настолько тесно, что толком и не вдохнуть.
Впрочем, Микеля устраивало абсолютно всё, Микель пытался протянуть руку, схватить возлюбленного детеныша и утянуть того к себе в опасную от соблазняющих, но унизительных коленей близость, а Юа, конечно же, брыкался, бодался, бил копытами и всячески рычал, с непонятным самому себе рвением маньячного сновидца перекручивая в голове одну и ту же задушенную формулу:
Рейнхарт + яйца + сраные чужеродные мальчишки = больная завуалированная ревность и ночь-утро пожирающей косматой бессонницы.
Опять.
— Эй, ты, хренов хаукарль! — разбесившись еще больше, когда лисий плут, подчиняясь паршивой привычке, то ли не услышал предыдущего оклика, то ли решил тот проигнорировать, запальчиво прорычал Уэльс, на сей раз…
И желанного внимания, и всего остального тоже добиваясь практически моментально.
Мужчина повернул голову, приопустил к переносице брови и, прицокнув языком, с сожалеющим укором постучал подушкой указательного пальца по высокому мальчишескому лбу, прикрытому растрепавшейся во все стороны челкой.
— Надо будет подстричь, — сказал вдруг.
Да настолько неожиданно, что Юа, вытаращив глаза, так и остался сидеть, растерянно ухватившись за обжалованную налобную растительность и принимаясь ту нервно перебирать в пальцах.
— Что подстричь? — переспросил, всё еще не до конца понимая, о чём таком лис заговорил и почему оно вот так вот ударило, что сердце по-птичьему заколотилось о ребра, а живот сладко и взволнованно свело. — Зачем…?
— Челку, милый мой, — покладисто отозвался Рейнхарт, поигрывая кончиками порядком отросших прядок. — Мне, конечно, она безумно нравится, но если позволить ей расти — то вскоре ты лишишься всякой челки вовсе, а я перестану иметь возможность любоваться твоими прекрасными глазами. Поэтому нужно будет в обязательном порядке завтра-послезавтра заняться… Ты ведь не возражаешь доверить это мне? И прекрати уже, пожалуйста, называть меня этим чертовым «хаукарлем», жестокий цветок. Ты и представить себе не можешь, насколько сильный стресс эта дурная голубая мечта, скатившаяся теперь в могилу вместе с той же акулой, мне нанесла. К тому же, если ты продолжишь, я невольно уверую, что в твоих глазах выгляжу столь же… уродливо да непрезентабельно, как и мертвый кусок прогнившей червивой рыбины. Неужели же это так?
«Нет» Уэльс не сказал, кончено же, исключительно из непрошибаемой вредности.
Помолчал.
Поерзал на поднывающей пятой точке.
Пожевал нижнюю губу и, с трудом находя слова для того безумного личного вопроса, который всё еще жаждал задать, тихо и с нажимом проговорил, при этом всеми силами стараясь делать вид, будто строжайше хотел плевать и интересуется по причине одного лишь праздного да порожнего любопытства:
— Скажи, тупой хаукарль… — «хаукарля» он выделил особенно, с нажимом и всеми подвластными акульими ударениями, — ты эти свои сраные яйца… жрал?
— Какие… яйца? — Микель удивленно хлопнул глазами, как будто бы даже не различив запретного, вызывающего теперь печальную аллергию, но безжалостно названного слова.
— Те самые! — озлобленно выдавил Уэльс, распаляясь и раздражаясь, что когда надо — всё-то этот кретин такой непонятливый и читать черного по белому не умеет. — Китайские вшивые яйца, в которые тамошние придурочные дети… ссут… а идиоты навроде тебя потом… жрут…
То, с каким изумлением гребаный лисий король пялился на него, просто не могло не бесить и не выводить из себя, и Юа, сцепив зубы, попытался было демонстративно отвернуться, не имея ни малейшего понятия, как объяснить подобный компрометирующий вопрос даже перед самим собой, не заговаривая об этом вот латиношкуром садисте, когда его ухватили за плечо и, без лишних церемоний придвинув обратно к себе, попытались не усадить, так хотя бы повалить на страждущие внимания колени, терпя не то крах, не то удачу — это уж как посмотреть: повалиться-то мальчишка — повалился, падая спиной с острыми лопатками на чужие ноги, но зато уставился снизу вверх глазищами настолько огненными, настолько завораживающими, что…
