Поняв — по одному только выражению этих вот до невозможности живых отражающих глаз, — что, наверное, сболтнул сильно лишнего и вообще изначально затеял тоже сплошь лишнее, мужчина прикусил нижнюю губу, с виной поглядел на Уэльса, что, добравшись до консистенции идеального белого цвета, со зловещим шипением вцепился тонкими пальцами ему в ладонь, наклоняясь так низко, чтобы прижаться почти лбом ко лбу, и со злостью прохрипел, позволяя ощутить, как длинные иссиние пряди падают на лицо, лаская воспаляющуюся чувством кожу:

— Что ты заказал, Рейнхарт?

— Клянусь, что совершенно ничего особенного, цветок моего порочного сердца.

— Что, черт возьми, ты заказал, извращенная скотина?!

Отпустив его руку, мальчишка всё-таки достиг точки кипения, всё-таки потянулся к своей ноге, намереваясь, кажется, и впрямь огреть непроходимого придурка сапогом по пустой макушке.

— Да ничего же такого! Даю тебе своё честное слово! — со всей той отчаянной искренностью, на какую был способен, какую знал и какую умел вынашивать, заверил его Рейнхарт, пытаясь перехватить юркую вертлявую лапку за ладонь и переплести с той пальцы. — Всего лишь одну маленькую рыбку, слышишь? Безобидную невзрачную рыбку-акулку! Нет в ней ни прыгучих личинок, ни живого яда, ни чужой мочи, ни вообще ничего такого, из-за чего стоило бы нервничать!

— Тогда что с ней не так, а?! — напыжившись, рыкнул Юа, уже откровенно вжимаясь лбом в лоб дурного остолопа и принимаясь играть с тем в пламенные гляделки между жгучим летом да не менее жгучей зимой. — Что, черт возьми, с твоей рыбой не так, если ты прочитал мне перед её пожиранием всю эту мерзкую лекцию и если её даже вычеркнули из чертового меню?! Говори уже мне правду, наконец, скотина ты лисья!

Скотина лисья открыла в бессилии рот, ткнулась в мальчишеские колени несчастной собакой, одним печальным взглядом умоляя, чтобы ей разрешили оставить в доме эту замечательную мертвую утку, которую она накануне вырыла из подгнившего пруда.

— Ничего, ничего же страшного, клянусь тебе… Она… эта моя рыбка… всего лишь акула, которая немножечко…

— Немножечко — что?

— Немножечко… сгнила…

Левый глаз мальчика-Юа, достигнув апогея, дернулся, принимаясь отплясывать скромный да робкий танец-румбу с приглашенной, но не ведающей о том бровью. Тонкие губы раскрылись, намереваясь, кажется, сказать что угодно, но только не лестное, не доброе и не хорошее в принципе. Пропустили три выдоха, сплелись с разбегающимися во все стороны мыслями, а затем, когда почти вытолкнулись изо рта словами, когда вынесли свой казнящий негодующий приговор, который Рейнхарт уже почти готов был принять, официант в белой рубашке, сияющий лысиной и сияющей же улыбкой, так не вовремя — как это всегда бывает — вплыл в зал со статностью бургонского монарха, прочитавшего все собрание сочинений Камю и теперь чуточку перекошенного на лицо, нос и…

Запах.

Тот летальный, блевотный, покойницки-трупный запах, что исторгался пахучими чумными волнами то ли от него, то ли от того истинного кошмара, что он — высоко подняв руку с тарелкой над головой и всеми силами стараясь не подносить ту к лицу — нёс, лучезарно, но как-то совсем неправдоподобно кланяясь застывшему в мальчишеском изножии лису.

========== Часть 27. Принцы-лебеди ==========

Одиннадцать братьев корзину сплели,

Сестру свою Эльзу над морем несли.

Одиннадцать светлых душой лебедей

Хотели вернуться в обличье людей.

Им мачеха выбрала тяжкий удел.

Перечить король, их отец, не посмел.

…Летели они, выбиваясь из сил,

Однако пощады никто не просил.

Их верность и преданность крепче скалы,

Той самой, где жили соседи — орлы.

Но вот на край света они добрались

И сделали то, в чём сестре поклялись.

Принцы-лебеди. Баллада по сказке Г. Х. Андерсена

Все чертовы собравшиеся в этом чертовом зале — в том числе и сама тухлая и опороченная человеческим родом сдохшая рыбина — прекрасно знали, кому восхитительный пищевой изыск предназначался, кто столь алчно желал его испробовать и кто неумолимо чесал языком, предвкушая долгожданное появление Её Плавничества: официант знал, Рейнхарт тоже знал, каждое кресло и каждый стол знали, с любопытством вытягивая лапы да горбатые шеи. Даже Юа — и тот отлично знал, чуял, гневливо бледнел в лице и выглядел так, будто вот-вот протошнится застывшему лису на выхоленную макушку.

Все обо всём здесь прекрасно знали!

Только сраный бесхвостый плут, чем ближе официант подходил, тем явственнее и скоропостижнее двигался рассудком: поначалу, покосившись себе за спину, оскалил зубы, заставляя относительного бедного — попробуйте сами со столь невозмутимой улыбчатой миной протащить кишащую чумой трупятину — мужика запнуться о резко переменившееся, ни разу не радостное выражение сереющего лица. Потом — по-собачьи дернул головой, тихонько и подпольно показывая затвердевшей рукой, чтобы чертов разносчик немедленно убирался обратно и забирал с собой туда же хренову рыбу: рыбу-то всё еще хотелось, но терять шаткое расположение мальчика-Юа, который, кажется, оказался не готовым принять за своим мужчиной столь незначительную слабость — нет.

Абсолютно и категорически нет.

Микель почти в голос шикал, почти грозил выброшенной наперехват ногой и почти растерзывал злобными глазами несчастного бритоголового, который поглядывал уже с откровенным недоверием и сердитым опасливым подозрением, раздумывая, наверное, что не разыгрывают ли его вообще, пока многоуважаемый клиент не дошел до финального апогея невоспитанных издевающихся выкрутасов: всё так же коленопреклоненно развернулся вполоборота и, щуря глаза, попытался этим своим цинично-пафосным голосом на полном серьезе заявить:

— Что за дела творятся в вашем заведении, позвольте спросить? Я не помню, чтобы заказывал подобную… пакость. Вы, должно быть, перепутали, и я не имею ничего общего с…

Котеночный мальчик-Юа, усердно практикуясь изо дня в день, бить научился больно.

Научился он бить настолько с искрометным чувством, пылко вложенной душой и приобретенным посредством опыта мастерством, что новый удар — подошвой снятого-таки сапога по макушке — на мгновение выгравировал перед глазами Рейнхарта открытку с вымышленным номером с видом на залив Сан-Мишель да плавучим островком Повелья, по берегам которого расселись обглоданные бродячими бомжами-призраками — но еще вполне живые и вполне лётные — чайки.

Мужчина, обернувшись растревоженной оголенной статикой, предупреждающе прошипел. Взвыл брошенной на убой собакой, ухватился ладонями за трескающуюся голову, практически за секунду доходя до кульминации черного кострящегося бешенства, когда вдруг услышал над собой насмешливый, ядовито выплевывающий слова — тоже отнюдь не без злобствующего бешенства — возлюбленный голосок:

— Имеет эта скотина всё, имеет. У него этот, понимаете ли… Альцгеймер чертов и еще всякое дерьмо до кучи сверху… Потому что сколько нужно говорить, что надо меньше лакать своё блядское пойло, придурок ты такой? — вступать в раздражающий неуютный контакт ни с этим человеком, ни с каким-либо другим — за исключением привычного притершегося Рейнхарта — Уэльсу не улыбалось, но…

Ради того, чтобы расплатиться с хреновым лисьим гадом, старательно пытающимся довести его до качественной опухольной шизофрении, а потом еще и отнекаться да замести за собой следы…

На что только ради этого, черти его всё забери, не пойдешь?

Официант неуверенно улыбнулся — криво, непутево и нелепо, с перекошенными уголками губ и натяжным рывком лицевых мышц, рвущихся по вполне видимым глазу швам. Чуточку одеревенело поклонился. Покосившись на стол и на свою сведенную руку, которую так и продолжал держать на весу, отнюдь не горя желанием заглядывать в содержимое убийственного блюда, уточнил:

— В таком случае я могу оставить вам ваш заказ и возвратиться к остальным посетителям? У меня, как бы это сказать, достаточно работы и каждую минуту прибывает новая, а персонала у нас здесь в это время суток не так уж и много…