Что самое мерзкое, никакие тарелки он за собой не мыл — смотрел на те печальным взглядом пережравшей фараоновой собаки, разочаровавшейся в жизни оттого, что последний проглоченный ею кусочек оказался сблеван предательским телом и слизан собакой другой — уличной, мокрой и тощей. Вертел в воздухе артистичными длинными пальцами, будто надеясь, что от этого обернется хреновым мистером Поттером и заставит треклятое стекло вычистить себя само.
Иногда — понимая, что ни одна махинация так и не сработала — злился.
Постигал бренность чертовой планетной центрифуги, выл сквозь зубы от несправедливости и, выплеснув в раковину разом всю жидкость для мытья чего-нибудь — не обязательно даже посуды, иногда в ход шёл хлор или стиральный порошок, — с угрюмой мордой лез мыть воняющее тухляком раковинное содержимое, устраивая целое цирковое представление и доводя практичного Уэльса до нового нервного тика.
Брезгливо и страдально удерживая тарелку за каемку двумя пальцами, проводил по той вспененной губкой. Ровно один раз. Потом принюхивался. Всё так же, двумя пальцами, ставил ту под пышущую кипятком струю, не смывая ровным счетом ни черта из того, что успело въесться — а оно, простояв с сутки, двое и даже четверо, еще как успевало. Морщился от вселенской неприязни. Вынимал обратно на сушу.
Либо тут же разбивал к чертовой матери, пока пытался пристроить куда-нибудь для временной непредвиденной сушки — места, под это дело отведенного, у него, конечно же, не водилось, — либо всё же успевал спасти, и тогда на следующий день Уэльсу приходилось получать на обед криво наструганную картошку с жареной олениной — или, что чаще, с простецким разогретым помесом из картонной коробки, перемешанным с этой самой олениной — на тарелке, где по углам-донышкам — да и не только по углам-донышкам… — присохли подтухшие, сдобренные химией да мылом, благоухающие рыбьи потроха.
Уэльса тошнило.
Рейнхарт вымученно улыбался, стараясь придавать лицу бодрый вид, будто всё в порядке вещей и просто у мальчика дивные юношеские галлюцинации, время от времени ударяющие в голову каждому растущему побегу, а потом вот…
Неуемно обижался, если Юа все-таки случалось проблеваться прямо за столом — когда не успевал добежать до раковины — или разбить тарелку-другую о чертову бесполезную голову горе-поваришки.
В конце концов, дойдя до предпоследней стадии отчаяния, Уэльс взялся за мытье посуды сам.
Правда, исключительно для себя и под свои нужды — смотреть, как Рейнхарт завистливо косится на сверкающее белизной стекло, пока сам раскатывает по гнилой рыбной массе свежее мясо, было по-своему злорадно приятно, хоть и немного муторно. Да и идиота этого было жалко, так что он всё старательно гадал, всё мучился любопытным нетерпением: попросит дурной тип мыть посуду и для него или так и не попросит?
— Я тут подумал — у меня было много свободного времени, в течении которого я беспролазно тосковал по тебе и думал-думал-думал обо всём, что только приходило в мою несчастную одинокую голову, мой жестокий мальчик… Так вот, быть может, тебе известна юная удивительная особа под именем Пеппи Длинный Чулок? — голос Рейнхарта, продолжающего наполнять чайные чашки то одной подсушенной травинкой, то другой, по-своему светился несбыточной надеждой, предвкушая хоть какую-то тропинку к заросшему бурьяном молоденькому сердцу…
Но Уэльс, так и не сообразив, чего доставучий языкатый лис от него хотел на этот раз и к чему это всё говорил, отрицательно качнул головой — не знал он никакой Пеппи.
Да и имя у неё было крайне дурацкое.
Что еще за нахер такой?
Он бы, например, сдох от стыда, назови его кто-нибудь так.
— Нет, стало быть? — удерживая его в фокусе, кажется, даже замаскированными под кожу затылочными глазами, тут же отозвался чуточку расстроенный Микель. — А жаль. Хотя что уж там… Признаюсь, ничего другого я от тебя, дарлинг, почти и не ожидал: уверен, будь мой мальчик знаком с нашей чудной капитанской дочуркой, он бы давно пересмотрел своё отношение относительно системы образования в целом.
Юа с подозрением прищурился. Набычился. На всякий случай приготовился к очередной склоке и, заточив языком рога-клыки, недовольно — с толикой беспочвенной угрозы — выплюнул:
— Ты опять об этом, твоё Тупейшество?
— Да, я опять об этом, твоё Глупейшество, — едко парировал мужчина, попутно отправившийся в дебри далекого сахарного квеста: поиски с каждым новым разом затягивались на всё большее и большее количество утекающего времени, покуда чай радостно стыл. Лисий сын с какого-то хрена свято считал, что придумал для сахарницы просто-таки сказочно эпатажное местечко, где отыскать ту будет легче легкого, но потом быстро забывал, где затерянная Атлантида привиделась ему в прошлый приход, и с воплями да проклятиями ползал на карачках по углам, перерывая кухню вверх дном. — Та девочка твердо знала правдивейшую на свете истину: школа — это зло. А ей, моя радость, было не больше десяти лет отроду! Сдаётся мне, что как будто бы даже семь или восемь… Рассказывают, что однажды она решила сходить туда, в это страшное местечко, да так расстроилась, так заскучала, так испугалась потерять свой задор, что махнула рукой и продолжила наслаждаться заслуженной свободой, послав всех и вся искупаться в парниковую баньку… Кстати, не желаешь как-нибудь испробовать, золотце мое?
— Нет. Сам вали в свою баню. Извращенец. И что твоей девке там так не понравилось, в её гребаной школе? — мрачно проворчал Юа, подозревая лисьего Мауса в чём-то сильно нехорошем, неожиданном, обещающем переврать всю мораль и потрясти до глубины неокрепшей подрастающей души: слушая на ночь чертовы истории, скептично вычитываемые с пыльных страниц пеплистыми губами, он уже привык, что если мужчине не нравился какой-то фрагмент или вся концовка — тот попросту переделывал их под себя, имитируя на ходу бурную хронику умственных усилий.
Поэтому принцы обычно сбегали в темные леса вместе с волками-похитителями, Золушки подавались в любовные интриги с Крестной Феей, а французский Лис Ренар тайком прокрадывался в окрестные деревеньки, чтобы изнасиловать одного или другого крестьянского мальчонку.
— А то, свет моего сердца, что ей даже не разрешили привести в школу её обожаемую лошадь! В итоге бедному животному пришлось коротать весь день снаружи — а это, знаешь ли, тоска тоскливейшая, уж я-то вкусил её в полнейшей мере! И потом, представь только, что бы та делала, если бы полил дождь? Или пошел снег? Что за жестокостям обучают в этих ваших монстрополисах? Ей вообще много чего не разрешали и много в чём пытались надуть: одна тетенька с коровьими сиськами уверяла, будто маленькие девочки не могут отправляться в корабельное плаванье, другая — что жизнью правят только числа, числа и еще раз числа, и что, мол, без паршивых циферок она не сможет оседлать свою кобылу, стащить у кого-нибудь лодку да вернуться в толщу благодатного приветливого моря. Так что нет, душа моя, школа — место дерьмовенькое, и ты никогда не убедишь меня в обратном. Куда дерьмовее всеобщей миньонской церкви Темного Оверлорда… И кстати, зря ты так. С баней-то. Там вовсе не так дурно, как может показаться.
— Чего…? — Уэльс как будто снова понадеялся, что свихнулся и ослышался, но… Не ослышался ведь, да…? — Что за… чертова… церковь…?
— Ах, это! — жизнерадостно спохватился заразный на всю голову лис, сияя почище солнечного весеннего оладья. — Я рад, что ты спросил! Пока тебя не было, Медведь и Кролик организовали своё священное братство и теперь, как ты мог заметить, тайно шепчутся о его правилах да порядках в самом темном уголке нашей гостиной: говорят даже, будто у них уже появился самосотворенный Господень Бог, живущий в самой большой подвальной банке, но в подробности я еще не посвящен… Ну что же ты так смотришь, мальчик? Разве тебе не интересно? Разве никто не научил тебя, что детям — а ты, если уж мы будем до конца честны друг с другом, самый что ни на есть деть — положено веселиться, смеяться и попросту наслаждаться жизнью, погружаясь в увлекательные затеи? Что же ты так угрюм да мрачен, мой прекрасный погребальный цветок?
