Он ушел, не давая Диомеду ответить, и заговорил со своими афинянами. Растерянный Диомед проводил флотоводца взглядом. Он не понял слов Калликсена - но мысль, что такой славный воин и почетный афинский гражданин на его стороне, приободрила юношу.

Диомед понял, что, как бы ни честили сына царицы другие, он сам никогда не будет думать о Никострате плохо; и будет верить, что им суждено еще встретиться.

***

Когда дворец объяла ночь, Поликсена снова велела позвать к себе Мануша. Ей самой не спалось - рана и возбуждение этого дня не давали уснуть, и в горячечном воображении рождались отчаянные планы. Мануш пришел к царице на террасу.

Она была одна: перс поклонился и молча сел, ожидая ее слов. Поликсена не повернулась к военачальнику - она напряженно смотрела на город; но Мануш чувствовал, что она сознает его присутствие и уже приняла некое судьбоносное решение. Наконец государыня посмотрела на него - и быстро и сухо проговорила:

- Вы должны ударить по грекам завтра - первыми, Мануш, и без всякой жалости… Застать их врасплох, не дать построиться! Думаю, вы в силах это сделать!

Мануш улыбнулся; он поклонился, не вставая с места.

- Я восхищен твоей мудростью, владычица, - сказал перс: он никогда не льстил ей, но теперь нисколько не кривил душой. - Да, мы в силах это сделать. И завтра я сам поведу войско.

Поликсена кивнула.

- Тогда не буду тебя задерживать. Да пребудет с тобою милость Ахура-Мазды.

- И с тобою, царица, - сказал воевода.

Он встал, еще раз поклонился ей - и вышел пятясь.

Делий, который дожидался снаружи, не сразу решился нарушить уединение госпожи: но в конце концов отодвинул занавесь и напомнил Поликсене, что ей нужно лечь спать, чтобы набраться сил перед завтрашним днем.

Когда они шли обратно по направлению к ее покоям, - только вдвоем, - Поликсена молчала. И вдруг приостановилась и спросила:

- Ты любишь меня, Делий?

У юноши занялось дыхание. Неужели она не видела, не чувствовала, какой голод терзает его днем и ночью?..

- Люблю, моя царица. И всегда буду любить, - тихо откликнулся слуга, радуясь, что темнота скрывает его лицо. Рука госпожи крепче сжала его локоть.

- Всегда - это слишком долго, - сказала Поликсена.

Он посмотрел на нее - ее лицо, ее огромные загадочные глаза и алый рот были совсем близко. Не в силах бороться с собой, молодой вольноотпущенник склонился к ней, и их губы встретились.

Эта первая близость, жар и сладость ее уст чуть не лишили влюбленного разума. Но Поликсена быстро отстранилась и, не глядя на него, велела:

- Идем.

Делий услышал дрожь в ее голосе и понял, что царица тоже не осталась равнодушна. Но он не смел выдать своего ликования. Он довел царицу до дверей опочивальни и, поклонившись, оставил на попечение служанок.

Некоторое время влюбленный еще прислушивался к тому, что делается за дверями; но потом ему показалось это стыдно и почти кощунственно. Делий ушел, шепотом благословляя Аполлона Делосского*, в честь которого был назван.

* Согласно греческим мифам, на острове Делос произошло рождение Аполлона и Артемиды.

========== Глава 195 ==========

Мануш напал на греческий лагерь еще раньше, чем предлагала царица, - на исходе ночи. Ему самому было достаточно нескольких часов сна для восстановления сил; и перса воодушевляло предчувствие победы. Кроме того, военачальник знал, что в предрассветный час дозорным труднее всего бороться со сном и они утрачивают бдительность…

Первой, как и вчера, должна была атаковать конница - но теперь у греков не было преимущества сплоченного строя; и стремительные всадники, налетевшие на полусонных, измотанных боем людей, способны были повергнуть их в ужас. По приказу изобретательного Мануша всадники, одетые в темные одежды и доспехи, еще зачернили себе сажей лица и замазали пятна на мордах и боках своих коней.

Смазанные маслом засовы южных ворот открылись почти бесшумно. Передние всадники выехали из ворот и начали строиться, почти не обратив на себя внимания неприятеля. И лишь когда Мануш, занявший место во главе войска, взял в руку факел, чтобы все его люди видели его, часовые подняли тревогу и громкими криками стали будить остальных.

Спартанцы, как и вчера, вскочили первыми, и их маленькое войско было приведено в боевую готовность почти мгновенно. Но силы оказались слишком неравны. Персы налетели черным ураганом, издавая ужасающие боевые кличи; спартанцы не могли рассредоточиться, чтобы прикрыть всех, кто замешкался, и многие оказались заколоты спящими или едва вскочив на ноги. Потом греки сумели организовать оборону - спартанцы, немногие оставшиеся в живых Равные и благородные мужи, выстроились в фалангу вдоль берега, и персы опять наткнулись на непреодолимый заслон из щитов.

Под прикрытием спартанцев уцелевшие греческие союзники начали спешно грузиться на корабли. Мануш некоторое время смотрел на это со смесью бессильной ярости и торжества - а когда первые пять кораблей отошли от берега, с воплем бросился на спартанцев, и персидские конники и пехотинцы, забывшие вчерашний страх перед этими непревзойденными бойцами, крича, устремились за своим предводителем. Им удалось прорвать фалангу в центре - Мануш навсегда запомнил этот миг: когда один из спартиатов лишился копья, вонзив его во врага рядом, персидский военачальник поднял свою лошадь на дыбы и обрушил удар копыт прямо на гоплон…

Мануш смял спартиата, протоптавшись по его корчащемуся телу; и, взмахнув факелом, с торжествующим рыком устремился вперед. Ему удалось недалеко продвинуться - Мануш был встречен в копья следующими рядами, и ощутил, как споткнулся под ним раненый конь. Тут воеводе пришел бы конец; однако всадники, следовавшие за ним, расчистили пространство для отступления, и он попятился, давая место другим.

Мануш спешился, едва успев спрыгнуть на землю: конь его повалился на бок, хрипя и истекая кровью, на морде выступила кровавая пена. Мануш огляделся: он хотел крикнуть, чтобы ему дали другого коня, но все всадники далеко опередили его, и сзади напирала пехота. Ему осталось только отойти и наблюдать за сражением - хотя исход его уже был ясен.

Тем временем совсем рассвело: Мануш взглянул из-под руки на восток.

Солнечные лучи брызнули из-за красных черепичных крыш Милета, и озарили греческий лагерь и берег с ужасными следами вчерашнего побоища. Обернувшись, Мануш увидел, что спартанцы все еще стоят стеной, - Равных осталось совсем немного, но ни один из воинов в алых плащах не покинул собратьев, чтобы сесть в лодку или броситься к кораблю вплавь. И спартанские мужи, на которых еще не было плащей, тоже встали насмерть за спинами у полноправных воинов. Прочие уходили - персидский военачальник увидел, к своему изумлению, что большая часть греческих кораблей уже ушла: четыре из пяти десятков, бросая спартанцев на погибель, потому что гребцов не хватало. Или спартанцы сами решили так, что было вернее.

Догонять?.. Нет, не успеть…

И лишь когда в гавани осталось всего пять кораблей, спартанцы начали отступать. Воины Мануша загоняли их в воду и приканчивали там; однако вооружение греков было легче, и они гораздо лучше плавали в своих доспехах. Оставалось только дать им уйти.

Хотя лаконцев, судя по всему, уцелело несколько сотен, никого из Равных в живых не осталось. Кони преследователей, устремившиеся навстречу прибою, втаптывали в ил последние алые плащи. “То, что говорят о них, - сущая правда”, - подумал Мануш.

Три корабля со спартанцами ушли, а две своих биремы греки бросили - они покачивались на якоре, совершенно пустые, как будто их привели к этим берегам злые духи.

Подавив дрожь, Мануш отвернулся и обозрел поле битвы. По побуревшему от крови песку повсюду во множестве были раскиданы отрубленные конечности, головы, кучи потрохов и нечистот, не убранные вчера. Валялось много свежих мертвецов, конских туш; были среди них и живые, которые громко стонали. Мануш поморщился: почти все эти раненые были персы. Смрад от них поднимался до небес…