— Живоглотик, — с обожанием прошептала она, вставая на колени, чтобы взять на руки любимого питомца. — Я скучала, малыш.

Рыжий кот потерся о ее щеку и одобрительно заурчал, когда Гермиона крепче обняла его.

— Ты снова будешь жить со мной, — тихо сказала она и насупилась, когда услышала родителей на нижнем этаже. — Но сперва мне нужно кое-что сделать, поэтому будь хорошим мальчиком и веди себя тихо, ладно? Подождешь меня на крыльце, Глотик?

Выпустив Живоглота, Гермиона посмотрела ему вслед, а затем в последний раз взглянула на свою комнату и отправилась исполнять необходимое. Она использовала заклинание, чтобы заглушить свои шаги, и медленно спустилась по лестнице; неосознанно провела пальцами по семейным фотографиям, развешанным в прихожей.

Сзади раздался знакомый звук телевизора, и она повернулась в направлении гостиной, в которой на диване спиной к ней сидели родители; они пили утренний чай и смотрели новости. Комнату наполнял аромат подгоревших тостов, напоминавший ей, насколько неловким мог быть ее отец; мама съедала хлеб в любом случае, ведь она слишком любила мужа, чтобы жаловаться.

Гермиона замешкалась в дверях, ее накрыла волна отчаяния, но она отбросила все чувства, зная, что для свершения задуманного разум нужно оставить ясным. Она хотела закончить прежде, чем будет обнаружена и ей придется разбираться со своим разбитым сердцем от встречи с их растерянными взглядами. Сдержав всхлип, она дрожащей рукой подняла волшебную палочку и мысленно приготовилась к произнесению заклинания.

— Я очень сильно вас люблю, — выдохнула она, но голос утонул в звуке телевизора. По щеке скатилась слеза, когда она изо всех сил сосредоточилась на заклинании.

— Обливиэйт.

Она видела, как ее лицо пропадает с фотографий, и могла поклясться Годриком, что чувствовала, как стирается из памяти родителей. Зная, что у нее остались считанные минуты до того, как в их сознании устоится новая ложная информация, она сделала шаг в их направлении. Желание броситься к родителям и обнять было опустошающим, и ей потребовалась каждая толика самообладания, чтобы устоять на месте.

Вместо этого она поднесла ладонь к губам и послала им воздушный поцелуй.

— Обещаю, как только все закончится, я найду вас, — выдохнула она, стоя за их спинами, затем опустила голову и направилась к выходу.

Вот и все...

Ни семьи. Ни Гарри с Роном. Война.

На мгновение она задержалась, чтобы оплакать свое детство и семью, которая даже не знала о ее существовании.

Живоглот преданно ждал у двери, его голова с волнением была склонена набок. Грейнджер взяла его на руки, прижала к себе изо всех сил и бросила последний скорбный взгляд на дом, который покидала навсегда. Легкие горели от сдерживаемых всхлипов; увидев МакГонагалл, она выпрямилась, желая выглядеть сильной.

— Вы быстро справились, — сказала профессор и протянула руку, чтобы погладить кота. — Как все прошло?

— Нормально, — расплывчато ответила Гермиона. — Как и ожидалось.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — соврала она и задрала подбородок, чтобы скрыть истинные чувства. — Нужно возвращаться, пока нас не хватились.

Грейнджер извинилась и со всех ног рванула в комнату, отчаянно желая очутиться в одиночестве и сбежать от сочувствующих взглядов, которые МакГонагалл бросала на нее с тех самых пор, как Гермиона изменила память своим родителям. Она хотела запереться в своей комнате и рыдать, пока не почувствует себя лучше. Но, как только она вошла в дортуар, ноги подогнулись, и она сползла на пол у входной двери, не имея сил подняться.

Живоглот сразу спрыгнул с рук. Грейнджер подтянула колени к груди и, обняв их, склонила голову, сдалась неизбежности и позволила рваным всхлипам вырваться наружу.

Ее верный питомец уткнулся в нее мордой и озабоченно мяукнул, но она не обратила никакого внимания; она лила слезы, уткнувшись в джинсы и желая, чтобы угасла парализующая боль в груди.

В таком состоянии и нашел ее Драко — потрясенную и сломленную; он замер от увиденного. Тающие предрассудки сражались с новообретенными чувствами, но очередной надрывный всхлип заставил его броситься к ней, даже не успев осмыслить свое действие или подвергнуть его сомнению. Он присел возле нее и изучил обеспокоенным взглядом, выискивая хоть какой-то намек на причину ее мучений, но единственной выбивающейся из окружения деталью был жалкий кот, копошащийся у ее ног.

— Ты ранена? — с сомнением прошептал он, но Гермиона не выдала никаких признаков того, что осознает его присутствие. — Грейнджер, что случилось?

Никакой реакции. Ничего.

Он собрал каждую кроху имеющегося терпения и отодвинул с ее лица сбившиеся кудри. От выражения муки, исказившего ее черты, внутри все скрутило; это чувство было для него совершенно незнакомо.

— Грейнджер, — позвал он снова, — что такое?

По-прежнему молчание.

Раздраженно выдохнув, он неосознанно успокаивающе погладил пальцами ее шею.

— Гермиона, — он вздохнул, — скажи, что мне сделать?

Наконец он что-то заметил; небольшой проблеск в ее убитом горем взгляде, который дал понять, что она его слышит. Он затаил дыхание, когда она повернула голову в его сторону и, пытаясь справиться со сбившимся дыханием, тихо произнесла:

— Моя… комната.

— Хорошо, — ответил Драко, нежно беря ее за руку, которую перекинул через плечо, а затем приобнял за спину и подхватил под колени. Он встал с пола, увлекая ее за собой, и направился к ее комнате. Каждый ее вздох и всхлип вибрацией отдавался в его груди; он бережно отнес ее в спальню и уложил на кровать, а сам присел с краю. Гермиона повернулась к нему спиной и подтянула колени к груди.

— Я... я хочу остаться одна, — обрывисто прошептала она; Живоглот вскочил на кровать и уселся в изножье.

Драко поджал губы.

— Грейнджер, не думаю...

— Прошу, Драко, — прохрипела она.

Тень отчаяния в ее голосе заставила вздрогнуть; он согласно выдохнул, встал и пошел к двери. На миг задержался у выхода, через плечо посмотрел на Гермиону, со страхом осознавая, что никогда прежде так не... заботился о ком-либо. Срази его Салазар, он ничего не мог с этим поделать.

Устало качнув головой, он закрыл за собой дверь и нахмурился, услышав доносящиеся из комнаты рыдания; они будут преследовать его весь остаток дня.

Было три часа ночи, когда Драко решил, что с него хватит. Целый день, состоявший из бесконечно долгих часов, он терялся в догадках, перебирая каждое возможное объяснение скорби Грейнджер, пока голова не начала раскалываться от боли, а терпение — исчезать.

Он знал, что должен был... оставаться понимающим и чутким, если хотел докопаться до причин такого поведения Грейнджер; в странный миг приступа заботы Малфой приготовил ей чашку чая. После третьей попытки он остался доволен результатом и с дымящимся напитком в руках открыл ее дверь; тревожное чувство зародилось внутри, когда он увидел ее на кровати.

Гермиона сидела, укутанная в толстое одеяло. Припухшие губы дрожали; несомненно, она по привычке кусала их, как и всегда, когда тревожилась. Она сидела ссутулившись, но выражение ее лица заставило Драко вздрогнуть. Плач прекратился, хотя щеки блестели от старых слез; взгляд был затравленным, прекрасно сломленным, словно неживым. Взяв себя в руки, он приблизился к ней, ставя чай на прикроватную тумбочку, и присел напротив нее на кровати; она смотрела сквозь него.

— Послушай, Грейнджер, — начал он более резко, чем хотел. — Прекращай. Ты же сильная.

Гермиона даже не моргнула.

— Что случилось? — снова попробовал он. — Дело... дело в Поттере и Уизли?

В ответ — тишина и все тот же остекленевший, ничего не выражавший взгляд.

— Черт побери, Гермиона, — прошипел он, беря в ладони ее лицо, заставляя посмотреть на себя. — Прекращай. Скажи, что случилось?

Она закрыла глаза, и Драко с нарастающим волнением сжал челюсти. Он уперся своим лбом в ее, нежно стирая пальцами с ее щек следы скорбных часов, а затем позволил губящей гордость правде вырваться наружу.