Его теплые карие глаза впились в нее, и она была поражена тем, как ужасно себя вела. Она никогда не сможет быть честна здесь с кем–то, никогда не отдаст им даже половину себя, перестав надеяться вернуться назад — назад к Гарри и ко всем и всему, что она оставила.

Позволить кому-то влюбиться в лживую часть себя, которой она могла поделиться, было самым эгоистичным поступком в ее жизни.

— Маркус, ты замечательный, терпеливый, и мне так жаль, что я была так отстранена. Но, пожалуйста, давай просто насладимся вечеринкой и поговорим об этом завтра?

— Это ведь он, не так ли? Я… Я не совсем дурак, Гермиона. Я вижу, как вы смотрите друг на друга, но я надеялся… — он покачал головой и отступил назад, подальше от нее.

— Я лучше вернусь в башню. Просто… Просто подумай о том, чего ты действительно хочешь. Я люблю тебя. То немногое, что ты мне даешь, — добавил он с горечью. — Увидимся утром.

Он ушел прежде, чем она успела ответить. И она проглотила все невысказанные слова. Они оставили неприятный привкус во рту, кислый от чувства вины и самобичевания.

София присоединилась к ней, когда она ушла с танцпола, и протянула ей бокал.

— Все в порядке? — спросила она более резко, чем обычно. — Я видела, как Маркус ушел.

— Да, я в порядке. Он сказал мне много правды, а я… Ужасный человек, — она сделала глоток, но не смогла сдержаться, не с Софией. — О, он спрашивал о Томе. Мне бы так хотелось, чтобы все прекратили это делать, — призналась Гермиона. — Он не… хороший человек. Я не могу…

— Почему ты так думаешь? — спросила София. — Я имею в виду, что он доказал своему дому, кто он такой. Ведь они действительно думали, что он грязнокровка, а это Слизерин. У них есть свои отвратительные традиции. Вот почему я попросила шляпу не распределять меня туда; не совсем в моем стиле. Прошлым летом Абраксас рассказал, что… они делали с Томом ужасные вещи. Я думаю, он сделал все, что должен был сделать, чтобы выжить.

Гермиона молча переваривала тот неудивительный факт, что София должна была стать слизеринкой.

— Просто у меня такое чувство, — сказала она, наконец, глядя, как он танцует с Грингасс. — Как будто он способен на великое зло.

Она отвела свой взгляд, слегка повернувшись, и встретилась лицом лицу с подругой.

— А разве не все мы такие? Послушай, мы все… думали о Томе. Даже я, наверное. Глупо на самом деле, — София пожала плечами и усмехнулась, многозначительно глядя через плечо Гермионы, — но я имею в виду, просто посмотри на него.

— Дело в том, — продолжила она через мгновение, — что он и глазом не моргнул в сторону какой-то девочки или парня, если уж на то пошло. До тех пор, пока не появилась ты… и вдруг он словно не может отвести свой взгляд. В любом случае, он скоро подойдет. Так что если ты не хочешь танцевать с ним, то тебе, наверное, лучше убежать прямо сейчас.

Но, несмотря на всё… несмотря на то, что каждая клеточка ее сознания кричала ей уйти, унестись прочь, убежать, Гермиона повернулась, и вот он уже здесь.

— Ну что ж? — спросил он, протягивая руку.

Она с минуту уставилась на нее, а потом взяла.

Они никогда раньше не прикасались друг к другу. Она и не подозревала об этом, до этого момента. И пока ее рука не встретилась с его, посылая неистовый поток через все тело, вниз по позвоночнику и вверх по шее. Ее грудная клетка казалась слишком маленькой, а щеки слишком горячими, как будто ее кожа ждала его прикосновения, и каждая клеточка радовалась этому. Он тоже это почувствовал. Она увидела шок в его глазах.

Когда он притянул ее к себе, Гермиона задумалась, что же она сделала не так. Конечно, конечно, это была форма ада, специально созданная для нее, где ее тело предавало ее разум и память и всех, кого она любила и кому была обязана. Черт, потому что она наконец-то могла признаться себе в том, что так долго отрицала: она хотела его, и хотела безнадежно.

— Я не говорил этого раньше, но сегодня ты выглядишь восхитительно, — сказал он. Слова прозвучали хрипло, и они прожгли ее изнутри, заставив идти ко дну.

***

Он едва мог отвести взгляд с того момента, как она вошла в комнату. Одетая как богатые женщины, которых он видел еще мальчиком, посещая оперный театр в Лондоне или Café de Paris. Слизнорт все это время рассказывал ему какую-то чушь, и, конечно же, профессор заметил, куда устремлен его взгляд.

— Так вот оно что, — усмехнулся толстяк. — Знаешь, ее отец сегодня здесь.

Том уже знал это, потому что профессор Слизнорт неоднократно упоминал об этом. Мужчина слегка наклонился вперед, понизив голос, и Том заинтересовался.

— Он великий алхимик. Я уверен, ты знаешь. Ходят слухи, что он научился создавать Философский камень. Хотя я в этом сомневаюсь. Никто не делал этого со времен Фламеля, и, кроме того, люди всегда говорят это об алхимиках. Но некоторые твердят, что он может превращать металлы в золото и что этот человек богаче Мидаса. А еще он очень уважаем, хотя и довольно эксцентричен. Это была бы хорошая партия. Пойдем, я тебя представлю.

Философский камень, пренебрежительно подумал Том. Какая бессмысленная попытка: кому вообще это было нужно? Он нашел гораздо более быстрый путь к бессмертию. А что касается золота, то оно не имеет значения. Полезно, но принципиально неинтересно.

Том сделал так, с небольшой магической помощью, что он унаследует все деньги своего покойного отца, а также его дом. Наконец-то деньги принесли ему облегчение, подумал он. Он ненавидел быть бедным, хотя и использовал это в своих интересах.

Когда-то он подумывал о том, чтобы выбрать себе девушку для более легкого доступа к местам и людям, которые он, как полукровка, изначально находил неподатливыми. И в такие ночи, как сегодня, было понятно, что сила — это имя. Но он презирал саму идею: зачем жениться ради статуса, когда он может создать себе новое имя, достойное последнего из слизеринцев?

Имя, которое будет жить вечно.

Слизнорт был жалок, предложив ему это. Но он был таким же, как и все остальные в этой комнате, с их обычными маленькими умишками и повседневными заботами.

Все, кроме нее.

Для Тома Риддла смотреть на Гермиону было все равно, что смотреть прямо на солнце перед закатом. Все еще пылающее, но низкое и золотистое, заставляющее мир сиять. Он смотрел на нее горящими глазами, и не мог отвести их. Она была ослепительна и опасна. И она освещала всё и всех вокруг себя.

Он ненавидел ее за это.

Но теперь она была в его объятиях. Он смотрел, как уходит Блишвик. Смотрел на ее лицо, в кои-то веки как в открытую книгу. Безудержная игра эмоций, кричащая о дискомфорте и желании убежать. И не смог устоять.

— Значит, тебе понравилось это платье? — спросила она в ответ с легкой иронией, которую он нашел привлекательной в ее голосе. Он был благодарен ей и за это: ведь сам не хотел бы говорить ей, что она красива. Хотя, конечно, она должна была это знать.

— Очень тонко, — признал он, улыбаясь. — Дочь алхимика, одетая в золото. Хорошая шутка.

Он почувствовал, как она расслабилась, когда легко повернулась в его объятиях. Ее тело было в гармонии с ним, как будто они прежде танцевали этот танец вместе тысячу раз. Кожа на ее спине, где лежала его рука, была как горячий шелк. И ему хотелось притянуть ее ближе, танцевать совершенно другой танец, чувствовать это мягкое тепло, прижатое к его обнаженной коже.

Песня закончилась слишком рано и недостаточно быстро, и она отстранилась.

— Я устала танцевать, — сказала она. Ложь, подумал он. Но его слишком поразила собственная реакция на ее присутствие.

«Опасно», — снова подумал он.

— Сейчас только половина двенадцатого, и думаю, что с твоей стороны было бы очень дурным тоном уйти спать, пока твой отец еще танцует. Пойдем, присядем.

Ему нравилась удивленная улыбка, которая мелькала в ее темных глазах, когда он поддразнивал ее, задерживаясь в правом уголке ее губ. Как поцелуй в старой сказке, которую он помнил только наполовину.