—Это сделал ты? — спросила она его тогда, пока кровь все еще брызгала на нее, а в карих глазах горело странное чувство, которое он пока не мог понять. Будто ее действительно заботило, что эта никчемная девушка умерла. Она ушла тогда, ничего не ответив, слишком потрясенная всем. Не заметив, как он бросил очищающее заклинание на нее.

Теперь она молча шла за ним, пока он вел ее из замка. Он не знал, почему ему так хотелось поговорить с ней. Если не считать того, что прошлой ночью она вошла в ярко освещенный зал, излучая такую силу, будто свет от яркого костра. А потом все это исчезло. Погасло, словно свеча.

Ветер развевал ее волосы, и ему стало интересно, каково это. Но Том старался не задумываться, как это — быть согретым тем огнем, который горит внутри нее.

«Озеро», — подумал он. Это хорошее место для разговора, и он направился туда, но она остановилась.

— Это слишком, мы и так далеко зашли, — ее глаза стали ярче, она напряглась. Так-то лучше, теперь она похожа на саму себя.

— В трех метрах отсюда есть выступ. Посидим там.

— Хорошо.

Они сидели в тишине. Поздняя осень открывала потрясающий вид, как и в любое другое время года, с этого места. Возможно, даже лучший. Лес тянулся за озером — унылый, непреклонный и огромный. Далекие горы казались пурпурно-серыми на фоне синеватого неба. Он любил острые скалы у озера, черное забвение его вод, бесконечную цепь деревьев, уходящих вдаль. Он любил это место, так непохожее на магловский Лондон с его грязью и шумом, и бомбами, которые падали с неба. И ужасным местом в приюте.

Здесь он мог дышать. Здесь ему не казалось, что все пространство вокруг душит бушующими мыслями. Это был его дом, безлюдный, огромный и прекрасный.

Он сотворил согревающее заклинание, когда Гермиона стала дрожать. Здесь было хорошо. Место блокировало все воспоминания, кроме ощущения самого порывистого высокогорного ветра. Она не поблагодарила его, но он и не ждал этого.

— Я не думал, что она умрет. Я думал… Я думал, ты ее остановишь.

Он не хотел этого говорить. Но, как ни странно, он знал, что может доверять ей. Она бы все равно узнала, что плохого в том, чтобы рассказать ей правду? Он всегда сможет отрицать все. Все равно не было никаких доказательств.

— Я должна была. Но не сделала этого. Это того стоило?

Он пожал плечами.

— Пока не знаю. Ты здесь, так что, возможно, стоило, — этого он тоже не хотел говорить. Черт бы побрал эту девчонку.

«Ты — лорд Волдеморт. Наследник Слизерина, — сказал он себе, — Ты совершенно точно убил маглорожденную не для того, чтобы привлечь чье-то внимание. Это была жертва на Самайн. Хитроумный заговор».

— Я не понимаю. Ты хотел, чтобы люди стали ненавидеть меня? Но они не делают этого. Они должны, но не ненавидят. Все ведут себя так… будто ничего и не произошло. Ничего особенного, просто грязнокровка, которая закатила драму, о которой лучше всего забыть.

Собственно, именно поэтому он это и сделал, или, по крайней мере, это была одна из причин. Он слишком часто наблюдал за ней и видел сочувствие в ее глазах. Ей нужно было увидеть своими глазами всю правду об этом обществе. Ей нужно было понять, что не имеет значение, что она думает о Томе, если люди, которыми она себя окружила, не так уж далеки от его суждений.

Знакомство Тома с кастовой системой прошло еще в первую ночь в Хогвартсе. И по сравнению с этим, его мелкие детские пакости казались относительно нормальными. Та ночь не оставила в нем сомнений, что его место как грязнокровки на Слизерине, что он здесь лишний, как и всегда был.

Но он доказал им. Он всегда знал, что особенный. Что действительно принадлежит этому месту, этому факультету. И теперь каждый слизеринец тоже знал это.

Это все еще беспокоило его. Он заставил их всех страдать.

— В этой школе очень мало сочувствия к тем, кто вырос среди маглов. Но не то, чтобы ты видела много из этого.

— Ты пытался показать мне это? — спросила она.

Она казалась сбитой с толку. Это хорошо.

— Я показал тебе истинное лицо тех, кто тебя окружает.

Люди вроде Маркуса Блишвика, которого все считали таким милым, но который не заговорил с Томом, пока не узнал, что он полукровка. Или девушка Абраксаса, которая не была слизеринкой только потому, что была слишком хитрой и амбициозной, чтобы скрыть от всех хитрость. Или то жалкое создание, которое таскалось за Блишвиком, будто он был богом, пытаясь скрыть свои грязные корни.

Но… также ему хотелось отметить Гермиону. Склонить ее на свою сторону, а не на сторону маглолюба-дурака Дамблдора. Чтобы люди задавались вопросом и другие маленькие грязнокровки теперь знали, что не стоит приглашать ее в соблазнительный магловский мир. Чтобы она была в безопасности от места, полного ненависти, войны и разрушения. Места полного безответственности, отвратительной извращенной религии, чопорности и неволшебной морали.

— Почему ты думаешь, что меня это беспокоит?

— Я видел тебя. Я видел, как ты останавливаешься и помогаешь им. Видел, как ты смотришь туда, где они сидят. И тебе не все равно. Ты изо всех сил стараешься помочь им тысячей разных способов каждую неделю. И я видел, как у тебя это получается. А другие люди следуют твоему примеру.

Уму непостижимо, почему она старалась помочь им. За четыре с половиной года никто и никогда не сказал ему ни одного доброго слова. Но она не думала о том, чтобы наставлять чистокровных на истинный путь. Она защищала жалких грязнокровных детей, которые должны были сами научиться защищать себя, как и делали все остальные.

Чтобы доказать свою принадлежность. Измениться, чтобы соответствовать их новому миру, а не менять этот мир, чтобы все соответствовали им. Вот что показал ему этот идиот Абраксас. И это было правдой — этот мир был совершенно другим, и всем ненавистным ему вещам из детства здесь было не место.

Здесь он был свободен. Здесь не было того ада.

— Когда я приехал сюда, мне не очень-то были рады. Никто из них. Ни один человек во всем волшебном мире не делал для меня того, что ты делаешь для этих никчемных детей.

Он уставился на озеро с яростью в глазах. Что такого было в этой девушке, что заставляло его вскрыть свою душу для нее? Почему все в нем говорило довериться ей, что она поймет. Это было так глупо. Никому не доверяй — так ты выживешь. Вот, что было разумно. Он наложил заглушающее заклинание на случай, если не сможет контролировать себя, или кто-то вдруг окажется в радиусе трехсот метров.

Он бы убил любого, от кого услышал бы хоть намек на жалость. Но Гермиона не жалела его. Она даже не взглянула на него, хотя прикусила свою мягкую розовую губу, что сильно отвлекало его. И почему она не реагировала так, как нормальные люди?

— Я не понимаю, как это привело к тому, что девушке надо было покончить с собой во время ужина.

— Тебе и не нужно.

Не в силах больше это терпеть, он встал и оставил ее сидеть там, забрав с собой согревающие чары. Все прошло… хорошо. Это не тот разговор, на котором ему стоит зацикливаться. И ему срочно нужно что-то придумать, чтобы избавиться от нелепого желания рассказать ей о своем ужасном детстве.

***

После того, как он выместил свою злость и разочарование в общей комнате Слизерина, Том почувствовал себя намного лучше. Сначала это был четверокурсник Монтегю, который частично был идиотом. А затем Орион Блэк за то, что девушка не должна была умирать, а это именно он наложил Империус.

Он не говорил Ориону, что она не должна умереть. Но подверг его пыткам за то, что все его прислуживающие рыцари так были рады настоящей жертве на Самайн, что подчинялись и боялись Тома сильнее обычного. Это было приятно.

Он велел им держаться подальше от общежития и лег на свою зеленую кровать, чтобы подумать.

Он задумался о том, добился ли он успеха прошлой ночью или все-таки облажался.

Опустошенное и бледное лицо Альфарда Блэка было успехом (Блэк не должен был сам нападать на грязнокровок, даже если и не прикоснулся к ней), а также предупреждением для всех его последователей.