— Да, мой урок с Альбусом закончился. Что я пропустила?

— Ничего особенного. Если повезет, этот фарс с пиром скоро закончится, — на этот раз София говорила с настоящей горечью в голосе.

Гермиона не ответила, ее мысли лихорадочно метались в голове. Это могло быть тем, что она ожидала здесь увидеть — какая-то традиция чистокровных, о которой не знала Гермиона. Чтобы воздержаться от ответа, она взяла тарелку и оглядела зал.

Маглорожденные и несколько полукровок сидели в дальнем конце стола. Это было абсолютно ненормально, но разделение сейчас казалось еще более явным, чем обычно. Как ни странно, они выглядели более расслабленными, чем все остальные за столом.

Как обычно, Гермиона сидела лицом к слизеринскому столу. «Как глупо», — подумала она, но не стала зацикливаться на этом. У них также было мрачное выражение лица.

— Я имею в виду, что наши традиции вовсе не варварские. Но чтобы не сделать ни одной жертвы за вечер… Даже огня настоящего нет. Они могли бы просто отпустить нас по домам, чтобы нормально отпраздновать. Это же смешно. Я бы предпочла не отмечать его вовсе, чем устраивать магловский пир, — согласилась Анча.

— По крайней мере, мы поедем домой на Йоль. Представь себе, что и его нет, — на этот раз Маркус поднял руку и посмотрел на нее через стол. Она не заметила его раньше и виновато улыбнулась своей самой милой улыбкой.

Клэр, сидевшая рядом с ним, опустила глаза.

— А когда школа перестала праздновать Самайн должным образом? — спросила Гермиона, и ее быстрый ум тут же подметил недостающую информацию.

Ей никогда не казалось странным, что волшебный мир отмечает праздники, совпадающие с теми, на которых она воспитана. Об этом не упоминалось на Истории Хогвартса, профессор Бинс предпочитал разбирать детали столетних восстаний гоблинов, а не обучение чему-то полезному.

Даже Малфой не поднимал этот вопрос, насколько ей было известно. Хотя он чаще всего уезжал на каникулы, а она не была в хороших отношениях ни с одной чистокровной семьей, чтобы услышать их возмущения.

Конечно, она читала о таких праздниках, но в книгах они казались историей, которая исчезла столетия назад. Ей даже показалось неправильным, что магловские праздники заменили волшебные традиции.

— Лет десять назад, кажется. Они разводили настоящий костер из орешника, приносили в жертву авгуров, немного танцевали и почитали призраков. Ты же знаешь, каково это. Теперь все это незаконно. Но конечно, мы все еще празднуем так, — серая мантия Софии соответствовала ее глазам, она выглядело царственно и неприступно.

— Мы никогда особо не беспокоились о таком дома. Сердик обычно даже не знает, какое сегодня число. Но мне показалось странным, что люди называют праздник Хэллоуином. Я просто не хотела спрашивать у вас… Иногда кажется, что я так много упустила.

В последнее время ложь так легко слетала с ее языка, что это пугало ее. Хотя это не было ложью — говорить, что она чувствовала, что упустила так много вещей из Мира Волшебников. В некотором смысле так оно и было. Она никогда не видела настоящего праздника Самайн или Белтейн, не провела свое детство, учась летать на метле или забирая палочки своих родителей, чтобы тайно практиковать магию. Она выросла, зная, что была другой. Выросла, не понимая, почему так происходит. И заливалась слезами от того, что у нее не было друзей.

Но также она выросла с любящими, нормальными родителями. Хотя родителей Гермиона практически бросила, потому что Нора и школа стали для нее более захватывающими. Потому что даже в одиннадцать лет она знала, что в ней есть магия, а у родителей — нет. И они никогда не поймут, что это для нее значит.

Родители, чью свободу воли она украла. Они больше не доверяли единственной дочери, смотрели на нее со страхом, который очень старались скрывать.

— Ну, в следующем году ты обязана приехать ко мне домой, дорогая. И, Гермиона, мы знаем, что у тебя было нетрадиционное воспитание, так что не гордись этим. — София улыбнулась впервые с тех пор, как села за стол, и Гермиона просто кивнула ей, пытаясь скрыть улыбку от того, что не станцевать вокруг огня, пока ты приносишь жертву, считается здесь нетрадиционным.

Она вновь поймала взгляд Тома Риддла, и сказала сама себе, что совсем не искала его. Лицо Тома было абсолютно бесстрастным, но вокруг него слизеринцы выглядели слишком возбужденно. Следуя интуиции, как это делал Гарри, она поняла, что это не значит ничего хорошего. Назревают неприятности.

— Ведьма, взгляни на это, — пробормотала Анча, глядя на стол.

Ругаться Гермиона сейчас не хотела, поэтому проследила за ее взглядом вдоль стола к той части, которую она подсознательно обозначила за маглорожденными. Если отказ от магических традиций беспокоил ее, то негласный апартеид (расовая сегрегация) тревожил еще больше.

Маглорожденная староста, которую она встретила в поезде, но чье имя позорно забыла в этот момент, стояла сейчас на скамейке. Она была одета не в парадную мантию, а в простую магловскую юбку до колен и блузку. Это был довольно радикальный выбор. Особенно после того, как она скинула мантию, чтобы показать свой магловский наряд.

Гермиона разрывалась между чувством ужаса перед тем, что это было публично и тем, что ее восхищала храбрость этой девушки.

К этому моменту в зале воцарилась полная тишина, и Гермиона смогла услышать, что она говорит.

— …это отвратительно. С меня хватит! Нельзя так обращаться с людьми.

Но девушка не смотрела на стол слизеринцев. Она смотрела прямо туда, где сидела их компания, а потом уже не была на скамейке, а стояла прямо перед Гермионой. Она пропустила часть слов, которые кричала староста.

— Люди вроде тебя! Все, что ты сделала. Я надеюсь, что ты счастлива, потому что я не могу так дальше… — она визжала прямо ей в лицо. И Гермиона не понимала почему, ведь едва сказала этой девушке хоть слово с самого поезда.

— Чистокровные расисты вроде тебя должны гнить в самом темном аду! — закричала девушка.

И почему она до сих пор не может вспомнить ее имя. Если бы она позвала ее по имени, может быть, та успокоилась, и поняла бы, что Гермиона ей не враг. Стоп, это что был нож?

— Я ненавижу тебя за все, что ты сделала со мной, Гермиона Дирборн! Я ненавижу тебя и всех тебе подобных! За ваш ужасный Самайн!

А потом она провела ножом по своему горлу и упала на пол, дергаясь, а затем полностью замерев. Совершенно как мертвая. Ее кровь растекалась вокруг.

Все произошло так быстро, не прошло и двадцати секунд. И все было так странно — она и раньше видела, как умирают люди, даже слишком часто, но в этом не было никакого смысла, и что говорила та девушка? Она обвиняла ее, а потом что? Убила сама себя? Все это было странным. Вокруг раздавались крики. Был ли это еще один кошмар Гермионы или…

Кровь девушки была такой теплой, впитываясь в одежду. Гермиона провела рукавом по лицу, и оно тоже стало теплым и влажным.

Желудок Гермионы сжался от ужаса. Она подняла глаза и встретилась сначала с потрясенным взглядом Клэр, а потом увидела Тома Риддла, который шел прямо к ней. Все казалось будто в замедленной съемке. А потом он наклонился над мертвой девушкой — как же ее звали — и покачал головой. Потом он уже был рядом с Гермионой, приобняв ее за плечи. Здесь был и очень хмурый Дамблдор. Том что-то говорил тихо и настойчиво. София тоже стояла активно жестикулируя. Рядом стоял и Маркус.

— Гермиона даже никогда не встречалась с ней, я не думаю…

— Не понимаю…

— Все это абсурдно…

— Она должна пойти в свою комнату, я провожу ее…

А потом время пришло в норму, и Гермиона поняла, что зал уже практически пуст, тело девочки скрыто учителями, а она прижимается к парню, который, вероятно, организовал все это. Она быстро отпустила его руку.

— Альбус, — тихо сказала она, и все замолчали. — Я в порядке. Я не знала эту девушку, и мне страшно даже подумать, что я могла такого сделать, чтобы заставить ее сделать… — она махнула рукой, — это. Я не… я даже не помню ее имени. Кажется, я говорила с ней только раз. В поезде. Я не понимаю…