Однако их реакция на это была разной. Гарри в ужасе посмотрел на свою лучшую подругу, в то время как высокий темноволосый призрак его заклятого врага снова поцеловал Гермиону.

— Почему?

— Я не хотела, чтобы за мной снова охотились, — просто сказала она. — Так, ладно, на этом пока все. Как я уже сказала, воспоминаний еще много. Хотя я не думаю, что снова вернусь в свою голову. Трудно вспоминать его таким.

Они вернулись в свои тела, и Гарри был благодарен за виски, которое налила Гермиона. Она вернула это воспоминание, и они долго сидели молча.

— Я хочу увидеть больше, — сказал он, наконец нарушив молчание. — Я хочу понять.

— Не хочешь сначала увидеть своих родителей?

Его родителей. Желудок Гарри сжался. Никто никогда не предлагал ему этого, и теперь он удивился, почему. Только Хагрид когда-то пытался по-настоящему поделиться воспоминаниями с ним, собирая для него фотографии.

— Да, — хрипло сказал он. — Я хочу… но я думаю, что сначала мне нужно все это понять. Мне нужно увидеть, кем ты стала. Все это.

Мне нужно знать, что я все еще могу доверять тебе.

— Я не могу так быстро расставаться с воспоминаниями. Это займет несколько дней. И это так… это очень утомительно — отпускать их на время, а затем возвращать. Умственно и эмоционально истощает. Но я достаточно сильна, чтобы показать тебе еще несколько сегодня вечером, если захочешь. Те, что о твоих родителях — твои. Держи.

Она протянула ему коробку. Он открыл ее, слегка дрожащими пальцами, и увидел несколько хрустальных флаконов с маленькими золотыми ленточками, на которых аккуратными буквами наклеены этикетки с датами. Стоило больших усилий закрыть ее. Но он должен был узнать, кто она, прежде чем потакать своим желаниям.

И так он наблюдал за ними, на этот раз один, часами. Он наблюдал, как они неуверенно повзрослели вместе в Хогвартсе, наблюдал, как Гермиона разбила сердце другому мальчику, наблюдал, как ее печаль исчезает с течением времени, наблюдал, как Том заставляет ее лицо улыбаться от удовольствия. Он увидел, как девушка, которую он знал, стала увереннее и красивее. Он смотрел, как они танцуют, как Том Риддл падает к ее ногам, окруженный огнем.

Она побледнела, когда достала последнее воспоминание. За окном уже был рассвет, когда он сидел, наблюдая за тем, как разыгрывается прошлое, и Гарри тоже был измучен, но очарован.

— Ты права, — сказал он, рухнув в кресло рядом с ней и закрыв глаза. — Я не видел его таким раньше. Но что случилось?

— Ты увидишь, — пробормотала она, свернувшись калачиком на диване, глаза ее были опущены и казались старше, чем ее молодое лицо. — Он был идиотом.

Комментарий к Дежавю

Вновь возвращаемся в настоящее-будущее. И вновь все больше вопросов, чем ответов.

========== Ветра зимы ==========

Страстная любовь к вещам — губительна. Да только, если сильно любишь какую-то вещь, она начинает жить своей жизнью, верно ведь? А не в том ли смысл всех вещей — красивых вещей, — чтоб служить проводниками какой-то высшей красоте?

Донна Тарт, «Щегол».

Наступил Самайн, и Гермиона отправилась на гору танцевать с норвежскими ведьмами. Конечно, здесь его называли по-другому — Ветрнаэтр — слово столь же суровое, как и зимние ветры, которые они приветствовали. Но дух ночи был таким же, как тот, который ее друзья будут чествовать незаконно в Британии. Завеса между мертвыми и живыми в эту ночь истончается, и на горе Гермиона поняла, почему маглы когда-то считали ее вратами в ад.

И почему они говорили, что сам дьявол танцевал на его вершине.

Вокруг их извивающихся, покрытых капюшонами тел, зловеще развивающихся плащей, в воздухе кипел рёв Дикой Охоты. Этих кошмарных созданий больше не выпускали в мир, но их ликующие, анархические крики эхом отдавались в темноте этой ночи, смешиваясь с ветром и посылая озноб по переплетенным нервам ее позвоночника, просачиваясь в ее костный мозг, посылая дрожь ужаса через ее кровь. Они пробуждали призраков ее прошлого и будущего, пока она кружилась в танце, и Гермиона испытывала трепет и страх от происходящего.

Она не завела здесь друзей, но этих ведьм она уважала и думала, что начинает их понимать. И хотя им было одиноко, для нее было привилегией — видеть, как их магия высвобождается в ночи.

Но грубая магия тоже была жестокой. «Þá skyldi blóta i móti vetri til árs, en at miðjum vetri blóta til gróðrar, hit þriðja at sumri, þat var sigrblót»*, — так повелевали древние тексты. Эта ночь, как и год назад, требовала живой жертвы.

***

На следующий день прилетела сова. Гермиона открыла свиток, с затуманенными от недосыпа глазами, все еще благоговея перед силой, которую видела прошлой ночью, при том, что ее внутренности скрутило от воспоминаний о жертве, принесенной приближающейся зиме.

«Меня не приняли, — его каракули выглядели яростными: “И” в ее имени было как размазанное пятно гнева в месте, где он слишком сильно вонзил перо. — Они считают, что я слишком молод, чтобы занять пост, который принадлежит мне по любому разумному праву. Хогвартс — мой дом. Вилкост ушла, и на ее место пришел какой-то дурак, околдованный твоим крестным. Как я уже говорил тебе раньше, учить кого-то — давно было моим большим желанием, и раздражает, что я отвергнут таким образом, чтобы место занял кто-то гораздо менее одаренный».

Она попыталась успокоить его, но буквы не были чем-то сочувствующим: ярко черные чернила на пергаменте не заменят голоса, прикосновений и нежных рук.

Ты можешь подать заявление снова, через несколько лет. Все же для них было бы ужасно странно нанять кого-то всего на год или около того старше учеников в качестве профессора. Я знаю, на что ты способен, но подожди, и через несколько лет, когда ты сделаешь кое-что из того, что, как я знаю, ты можешь достичь, они сами будут умолять тебя.

Это была ложь, но хорошо продуманная. Хогвартс никогда больше не примет Тома Риддла.

***

Гермиона готовила рыбу на зиму, когда королева ведьм разыскала ее. В то утро они подходили к гавани большими косяками, и вода в ней кипела серебряными бликами. Библейское количество рыбы — невероятное зрелище.

На горе, когда ведьмы перерезали горло старухе, она улыбалась, зарывшись пальцами в землю. Желая и радуясь отдать свою жизнь, чтобы попросить бесплодную северную землю быть добрее, принести им рыбу в гавань и дать семенам пустить корни. Чтобы сохранить общину в безопасности и скрытности.

Гермиона почувствовала ответный всплеск силы, когда кровь женщины ударилась о землю.

Гораздо меньше, чем то, что она почувствовала, не зная об этом ровно год назад: это не было жертвой для нее. Но теперь она узнала это ощущение. Эта сила была в самой земле, а не в ней. Она была в шоке от передачи энергии из-за непреднамеренной и ужасной смерти год назад. Она чувствовала это в своих венах.

И теперь она понимала нечто более глубокое в жертвоприношении. Ведьмы отнимали жизнь и проливали кровь, но тем самым чтили свою жертву. Они были обязаны ей даром ее магии. Иннегборг объяснила это Гермионе, пока они резали и солили рыбу, десятки ножей мерцали в слабом солнечном свете, повинуясь воле ведьм.

— Магловскому огню нужно топливо, чтобы гореть, так же как магическому огню нужна магическая энергия. Таков путь всех вещей, — сказала она ей. — Но огонь должен подчиняться дереву — он не может гореть дольше того, чем его кормят.

Жертву, как поняла Гермиона, приносили с обеих сторон.

***

Письма Альбуса были более сдержанными, чем у Тома. О путешествиях во времени все еще мало что известно. Он надеялся, что обычаи северных ведьм не слишком жестоки: «Они идут старым путем, с которого мы, к счастью, свернули. И все же там есть чему поучиться».

Гермиона задумалась, было ли это удачей — вернуться обратно к старой магии. Она задавалась вопросом, будет ли магия увядать или найдет другой путь, как вода, бегущая вокруг камня, но в то же время оттачивающая его. Интересно, чем она обязана Мейбл Джеффрис?