<p>
Я подобрал у алтаря топорик. Ульф молился шёпотом, стоя на коленях и уперев лоб в жёсткое сплетение запачканных смолой пальцев. Я осторожно тронул его за плечо.</p>
<p>
— Работа не ждёт, пойдём.</p>
<p>
— Он... он исчез? — просипел Ульф.</p>
<p>
— Кто?</p>
<p>
Я не издевался. Я хотел услышать его личное свидетельство, не искажённое моим опытом и наводящими вопросами. Согбенный послушник мельком взглянул на меня исподлобья, в лице его ни кровинки не было.</p>
<p>
— Не знаю, — прошептал он беспомощно. — А... ты не видел?</p>
<p>
Что уж там крутить мешок на шило, брат Ульф робел даже при виде брехливой пестробокой собачонки Бенгара, не внушающей должного трепета и овцам.</p>
<p>
— Видел, как ты резвился.</p>
<p>
Моя невозмутимость слегка успокоила бедолагу Ульфа, но мне всё же чуть ли не за шкирку пришлось вести его к винограднику. Позже, под защитой монастырских стен, боязливый служитель оттаял от потрясения и по простоте душевной сболтнул братьям о налетевшем на него злобном приведении ужасающего облика, дрогнувшем при звуках молитвы Инносу. И брат Агон не преминул назначить болтуна жертвой своей язвительности. Этот холёный крепыш задирал всех, кто был не вправе приказать ему заткнуться, находя в насмешках лекарство от скуки, его одолевающей. Он и ко мне цеплялся бы с превеликим удовольствием при всяком удобном случае, но его смущала утомительная необходимость слишком уж высоко задирать голову чтобы рассмеяться мне в лицо.</p>
<p>
И, конечно же, отборнейшие едкости, сплюнутые послушником Агоном за моей спиной, пропадали втуне, когда я без спутников выходил за пределы земель, облагороженных трудами служителей Инноса. До того, как многоцветная земля, пожухнув и остыв, примет строгое единообразие снежного облачения, я торопился обойти Солнечное плато в поисках забронзовевших шершаво-войлочных листьев каменника. Серые корни этого неброского растения, выжимающие питательные соки даже из камней, прятали в волокнистой, едва поддающейся ножу сердцевине многообещающую тайну выдающейся жизнестойкости, над коей не первый год бился в монастырской лаборатории мой долготерпеливый наставник — мастер Неорас.</p>
<p>
Заполошные дожди той неуступчивой осени, перетирая в хлюпающую под ногами кашицу рыхлые снежные хлопья, размывали моё искательское одиночество. Человек дождя встречал меня в мороси, и мы шагали рядом, плечом к плечу. Я — по каменистой земле, он — по колким брызгам размозжённых в падении дождевых струй. Я набрасывал на голову плотный шерстяной капюшон, медленно тяжелеющий от влаги. На прозрачных волосах морока плавился кудлатый снег. Говорил я за двоих.</p>
<p>
— Видишь, в туманах — озеро? Это Пагубь — озеро троллей. Не бывал там? Туда с одной палкой, — я качнул посохом, — лучше и не соваться. Сожрут с костями.</p>
<p>
— А вон та тропа когда-то была наезженной дорогой. Тут рядом есть заброшенная штольня...</p>
<p>
Человек дождя смотрел на меня, и смотрел туда, куда я указывал. Но не было мне знака. Чему я не удивлялся. Искать надо было где-то рядом с городом, если не в самом Хоринисе. Вряд ли юный иноземец, рассуждал я, прибыв на малолюдный остров, вдруг отправился бы искать свою безвременную погибель в какие-то дебри, не всякому старожилу знакомые.</p>
<p>
Я назвал своего безмолвного спутника Ненасыть. В этом прозвище были созвучны ненастье, заменившее созерцателю плоть и кровь, бесшумный полёт ночной птицы, за которую я чуть не принял его при первой нашей встрече у грота, и ненасытность грядущих бедствий...</p>
<p>
Наступая, свирепеющая зима, отвоевала время у дневного света во славу ночи, и закончилась моя вольница. Не бродя вокруг да около, скажу — в те многостраничные труды, к которым мне дозволили прикоснуться, не затесалось ни единого слова о призраках. Я с головой окунулся в изучение алхимических трактатов, и каким-то чудом не утонул в бездонной премудрости, излитой знатоками в несметных строках.</p>
<p>
Правда, я славно передохнул в подвальной тишине на хлебе и воде с полдесятка дней. Так вознаградили меня за безуспешную попытку настроить на возвышенный лад мысли брата Агона, непочтительно поговорившего с послушником Бабо. В увещеваниях я, косноязычный дылда, не силён, потому возвысил спесивца над низменным и бренным как мог, ухватив покрепче за горло...</p>
<p>
С вешними дождями вновь начались мои поисковые скитания по острову. И блуждания по непроницаемому беспамятству Ненасыти.</p>
<p>
Перемахивая с камня на камень, под неумолчный гул ветра, над рёвом моря, рискованной тропой, на которой ни разу не встречал ни единой живой души, я привёл потерянную и для жизни, и для смерти душу к исполосованному буровато-красными и чёрными волнистыми прожилками краю скалистого обрыва. Иногда я вскарабкивался сюда в ясные дни полюбоваться с высоты беспечного витания в облаках на мачты кораблей, покачивающихся у пристани Хориниса.</p>
<p>
Но теперь полупрозрачная дождевая пелена не скрывала гнетущего запустения прибрежных вод. Только рыбацкие плоскодонки, мелкие как щепки, болтались на волнах. Припомнились мне разглагольствования вполголоса, как-то забрызгавшие мне душу в котле городской суеты, о проклятье забвения, постигшем некогда благодатный остров. Пагуба зародилась в Долине рудников, и подобно гнили и плесени, уязвившей битый плод, расползалась повсюду, не встречая препятствий. Остров Хоринис забыт людьми большой земли, шептались отравленные крамолой горожане, а, возможно, и Богами.</p>
<p>
— Здесь ты не бывал, Ненасыть, — заявил я уверенно, — но не могу же я привести тебя в город. Ты ведь помнишь Хоринис?</p>
<p>
Забытый людьми из внешнего мира скалистый остров не радовал мореплавателей удобными бухтами. Но всё же пристань Хориниса не была единственным местом, на котором после многодневной, выворачивающей нутро качки могла утвердиться нога человека. Возможно, тот, кого я теперь звал Ненасыть, добрался до острова под парусами быстроходного пиратского судна... Я взглянул на призрака, почти неразличимого в брызгах, сметаемых ветрами с кручи на город.</p>
