<p>
— Встретимся... — отозвался он.</p>
<p>
Как-то осенним вечером у огня этот прилежный садовод и виноградарь поведал мне о своих несбывшихся мечтах. Тихоня Бабо сызмальства бредил воинской славой, но судьба, равнодушная к младенческим грёзам, заперла мягкотелого вояку в монастырских стенах. И пылкие мечтания о подвигах замкнулись в пристрастии к усерднейшим занятиям с посохом. Неутолённая доблесть затаилась в душе под гладко обструганной смиренностью, как в сердцевине неказистой деревяшки схоронился маленький клинок искусной нордмарской работы. Такое "жало" проколет самую крепкую шкуру и расщепит кость, только цель поточнее и бей резче...</p>
<p>
Я ждал, когда выгорит ночь, у костра зверолова Гримбальда, посвятившего звёздный вечер дружескому вразумлению меня, неразумного книжника.</p>
<p>
— Эдакую зверину облавой разве... да кому того надо?! Мясо дрянь, шкура дрянь, плешь сплошна, а не шкура, тьфу! От волоса до волоса не слышно голоса, дрянь коробленна. Дрянь зверь! Жила крепка разве, добрая жила.</p>
<p>
— Может, разминемся, не попрёт, — сонно откликнулся я, глядя на плещущиеся в жарких выдохах костра звёзды. — Нужно мне туда.</p>
<p>
— У люти брюхо всегда сухо, — бурчал Гримбальд. — От свежей крови рыло не воротит. А дальше там и того пуще.</p>
<p>
— А ты бывал?</p>
<p>
— Поди, жив ещё...</p>
<p>
Не стал я растолковывать ему, зачем рвусь к Пагуби... и дальше. Я сам только-только задался вопросом, отчего вёл себя столь легкомысленно. Старый Игнац без промаха наступил мне на больную мозоль. Не знал я, кто мои родители, где мой дом, и как звучит моё настоящее имя. Но зато мог узнать, кто я есть, и чего стою. Тогда я ещё надеялся, что простые ответы на простые вопросы — верны.</p>
<p>
Озера, зябко кутающегося в неизбывные туманы, я достиг в предрассветном сумраке. И, поглядывая на рыжие выплески зари, ярко очертившие в нехотя отступающей серости бессчётные ломаные грани уступов нависшего над Пагубью горного кряжа, я начал восхождение к безжизненной каменистой равнине, прозванной охотниками Сухмень.</p>
<p>
Здравомыслящие люди избегали без нужды бродить рядом с окаянной пустошью. В безоблачные дни как на противне калился воздух на светлых камнях Сухмени и, вскипая, горячим ключом бил в безбрежное поднебесье, вторгаясь в холодные ветра, соскальзывающие с ледников. Казалось, этот вековечный раздор студи и жара когда-то взломал отвесную каменную стену, и сумрачное ущелье, наполненное душераздирательным гулом, стало лазейкой для чудовищных созданий, являющихся иногда к берегам Пагуби из легендарных долин. Не знаю, удалось ли хоть одному человеку осилить дорогу троллей и побывать в древних урочищах, сухо описанных в самых красочных сказаниях, но этот отчаянный исследователь либо не вернулся к людям, либо не захотел делиться пережитым. Мне же предстояло всего-то пересечь Сухмень и присоединиться к тем немногим, кто только заглядывал в погибельное ущелье с тем чтобы унести оттуда ноги да поживее.</p>
<p>
Редкостное тенелюбивое растение называлось "солнечным" из-за необыкновенных качеств сочной мякоти, закованной в прочную сквозистую кожуру мелких чешуевидных листочков. Нежная бесцветная сердцевина, надёжно защищённая светло-зелёной бронёй, впитывала и хранила не только драгоценную влагу, но и истощённый дневной свет, с трудом пробившийся к укоренённому на бесплодных камнях выносливому растеньицу. Мне надлежало добыть то, чего я, монастырский книгочей, никогда не видел, — нечто, по виду напоминающее "солнечный зайчик на поверхности зелёного нефрита". Подобрать диковину вместе с камнем, ею облюбованным, для лучшей сохранности, а не сковыривать, теряя лекарственный сок. Чем не детская забава, но подвох в том, что семена дивного растения прорастали только после невообразимого путешествия по кишечнику чёрного тролля, о чём я к превеликому своему неудовольствию вычитал в "Определителе трав острова Хоринис".</p>
<p>
Убежать от сего огромного, тяжёлого и неповоротливого зверя, в охотку жрущего всё и вся, что способны загрести его лапы и раздавить его челюсти, говорят знающие люди, сможет всякий, кто не хром, не безобразно тучен и не пуглив до оцепенения. Ещё бы нелишне, правда, и обнаружить заблаговременно в беспросветной теснине коварную тварь чёрной масти, умеющую сливаться в одно целое с каменными грудами. И уж наверняка успеха в догонялках легко добьётся тот разумник, кто не бросается сломя голову под лапы преследователя.</p>
<p>
Вот я и не колченог, и не жирен, и зорок, и приёмист, а на резвость свою не надеялся. В маленькой баклажке всплёскивалась моя самодельная надежда избегнуть путешествия по кишкам непривередливого чёрного живоглота. Высоко ценимая знатоками повадок горных великанов жгучая отрава, со всем прилежанием наколдованная мною в лаборатории мастера Неораса, не сделала бы меня несъедобным в завидущих глазах прожорливого чудовища, хоть залейся я так, чтоб в ноздрях пенилось. Но один глоток зелья дарует способность двигаться с нечеловеческой быстротой и резкостью, увы, очень недолго. И всякая лишняя капля несла в себе возможность непредсказуемой скоропостижной гибели. Случалось, что неосторожный или слабый, пригубив спасительного зелья, умирал на бегу от разрыва сердца либо захлёбывался кровью...</p>
<p>
Посему, едва я убедился, что мне всё же придётся углубиться в разверстую "пасть" горы и, вероятно, упереться лбом в оскаленную пасть ненасытного тролля, моим рассудком единолично овладела жизненно важная задача безошибочного выбора того самого мига, когда следует глотнуть возжигающего кровь яда. Притерпевшись к сквозящему холодом полумраку, одуряющей вони и оглушительному грохоту своих, как мне казалось, осторожных шагов, я решил наконец, что как только забрезжат в потёмках зеленоватые "солнечные зайчики", я немедля откупорю баклажку.</p>
<p>
Сдувающий все звуки и отзвуки рык, проиграв болезненную ломоту на рёбрах, очистил мой разум от мелочных расчётов. Я прижался к пронявшей меня до кости режущим холодом стене, пытаясь определить направление громоподобного зыка. К величайшему изумлению своему я понял, что, сосредоточившись на поисках небольшого растеньица, умудрился не заметить здоровенную боковую расселину, из которой, очевидно, и вылезло разбуженное моим топотом гневливое чудовище, очутившись у меня за спиной. Взбудораженная зверюга натужно сопела, всхрапывая. Света в сумеречном ущелье заметно поубавилось. Где-то на высоте моего отчаянного взмаха посохом в прыжке тускло бликовали мутно-зелёные зрачки. Я усилием воли заставил себя оттолкнуться от стены и, ускоряя шаг, поспешил вглубь расщелины. Почти сразу же сорвался на бег, поборов соблазн опустошить заветную баклажку. Рано, ещё слишком рано... Я ещё и мельком не видел то, за чем забрался в ловушку.</p>
