Юрген замолчал, улыбнулся с ностальгией, а взгляд с моего лица перевел в сторону. У меня все смутно. Я напрягала память, но ничего кроме факта - у Юргена в то время волосы были короче, не помнила.

  - А потом ты увидела рисунок на руке. Накануне на смене в больницу ребенка привезли. Ехал с бабушкой и дедушкой на машине, попал в аварию. Ничего страшного, но надо осмотреть, ссадины обработать, повязку на ногу наложить - кожу содрал. Испуга, слез столько. Я ему разрешил, чтобы отвлечь и помочь, взять банку йода, ватную палочку и обработать руку мне. Ему коллега коленку мажет, а он как бы меня тоже лечит. Только мальчишка не стал вазюкать, как придется, а узоры выводить. Увлекся, слезы высохли.

  - А вот это я уже вспоминаю! Спиральки и точечки, как будто крупные веснушки до локтя.

  - Да, малец меня палочкой истыкал, стараясь поярче, побольше йода налить.

  - Так мотылек откуда? Похожа была из-за светлого платья?

  - Не совсем. Спросила "можно?" и подхватила под запястье ладошкой. Занесла над рисунком вторую руку и коснулась пальцами. Повела, едва касаясь, по линии. Не нарочно, наивно, не понимая, что получается так чувственно. Искала в путанице то логическое движение, которое задумал маленький художник. Наверное... наверное поэтому - касания мотылька, ласковые и легкие.

  - Я так сделала?

  Перчатки лежали в сумке. Я с удивлением убрала руки с плеч, склонила голову и нашла ладонь Юргена. Бледная, горячая на ощупь, из всех доступных линий - белый короткий шов на запястье, дальше только кромка свитера и куртки. Погладила пальцем шрамик. А потом приподняла руку Юргена и поцеловала запястье. Меня охватила такая нежность, что хотелось поцеловать ему и ладонь и пальцы, но Юрген выскользнул - и чуть погладил меня по щеке.

  - Ирис... я хочу спросить тебя об одной... нет, о двух вещах.

  Голос серьезный. Глаза потемнели и взгляд стал пристальным.

  - Спрашивай.

  - Почему ты оставила свою фамилию, а не взяла фамилию Петера?

  Секунды тишины. Мне не верилось, что я в такую минуту вдруг услышала подобный вопрос. Я здесь и сейчас всей душой и каждой секундой с Юркой, а он внезапно плеснул чего-то горького, произнеся имя моего бывшего мужа, и заставив почувствовать привкус прошлого. Он понял, что разрушил романтику, но твердо повторил:

  - Почему? Я узнал, потому что ты по больничным документам числилась с девичьей фамилией. И мать тебя так и назвала - Ирис Соль. Прости, для таких вопросов никогда не будет подходящего времени, а мне важно знать.

  - Потому что он захотел, наоборот, взять мою. Петер Пеши - из-за сочетания его с детства дразнили "потерпевшим", и он ненавидел свою фамилию. Петер Соль - благозвучней. Я не возражала.

  Юрген молчал. Собирался, и я замерла, предчувствуя, что второй вопрос тяжелее первого.

  - Что ты к нему чувствуешь?

  Да, ему - тяжелее, а мне наоборот. Я легко призналась:

  - Ничего. Даже не злюсь и не обижаюсь, - он не злодей и не монстр. Каждый искал свое, но мы в друг друге ошиблись, и я виновата в этом не меньше. И хочется сказать: спасибо, что ушел, спасибо, что не втянул меня из чувства долга в годы мучительного сожительства. Жалею об одном, - не пришел ни разу в больницу. По-человечески хотелось, а не чемодан и бумажка. Чисто по-человечески.

  - Он приходил в больницу.

  - Что?

  Под моим взглядом Юрген стал еще бледнее.

  - Это последнее, о чем я умалчивал и не мог взять и сказать, Ирис... иногда трусливо думал, что лучше будет, если ты не узнаешь никогда.

  - Решился - говори.

  - Я воспользовался служебным положением матери и пошел в палату, не имея никакого права находиться не то что в отделении, даже в самом здании. Тебя только подняли с реанимации, ты спала под лекарствами, а я не устоял, чтобы не прийти и не посмотреть. И не только - за руку взял, целовал ладонь и пальцы. Петер увидел... его впустили вполне по закону, к жене, ждал, оказывается, с самого утра пока тебя переведут. А тут такая картина. Как оправдаться, сразу не сообразил, а он тут же стал кидать обвинения, что ты изменщица, что и ребенка от любовника нагуляла, что глаза у него открылись на твою... натуру. И меня снесло. Я избил его. Из ненависти, из ревности, из зависти, что ты его, а не моя. И все подтвердил - да, любовники, да, давно вместе, и ребенок мой. И если он еще только раз посмеет прийти, то я его убью...

  Поразило меня одно - я ни на секунду не задержала в голове то, что однажды услышала - с его же слов. Когда Катарина бросалась обвинениями, а Юрген подтвердил - да, избил! Эпизод жестокости, но даже сомнений не возникло, что Юрген смог так из подлости. Значит, он не мог поступить иначе, чем взять и ударить. Ни на секунду не возникло желания - спросить у него самого "что за история?", или выспросить у Роберта Тамма "В чем мой Юрген замешан?". И не подумала бы выяснять, когда и почему все это произошло.

  - Прости меня, Ирис. Я не думал тогда, каково тебе будет, и чего тебе бы хотелось. Любили ла ты мужа, ждала ли, нуждалась в его утешении. Я сделал как сделал. Выпал шанс избавиться от соперника, и я им воспользовался. В самое тяжелое для тебя время... Да! И повторил бы, и избил бы еще раз, - он сразу в тебе усомнился, а значит не знал и не любил. Я не жалею. Не раскаиваюсь.

  Глаза у Юргена были такие злые, отчаянные и без тени виноватости. На скулы вылез лихорадочный румянец от волнения или ярости к Петеру, а во взгляде при последних словах мелькнул вопрос. Или не вопрос, а ожидание - а что я после услышанного сделаю?

  Не солгал Юрген в этом, остался самим собой, решившись признаться в поступке, и решившись признаться, что ничуть не жалеет. Не благородно, эгоистично. Для него - единственно правильно. У нас у всех своя правда. Юрген кинулся в бой за свое счастье. Петер поверил и струсил, не попытавшись даже поговорить со мной. А я понимала, что все случилось - к лучшему и ни одной минуты я не тосковала по мужу, не стремилась выяснить "за что?". Умер ребенок и умерло все вместе с ним.