- Скажи что-нибудь... ты злишься?
- Нет.
- А что тогда?
- Замри и закрой глаза.
Напряженный, замерший от скрученной пружины внутреннего ожидания, - я чувствовала это по жесткости рук и плечей, Юрген с трудом заставил себя опустить веки. А я коснулась его лица, тронув пальцами губы, щеки, скулы, проведя по темным бровям, откинув волосы со лба, и после обняв его голову. Прошептала:
- Я тебя люблю, и ты стал для меня самым близким человеком, Юрка. Чтобы ни случилось, приди и скажи, я останусь рядом и буду еще ближе.
Юрген зажмурился сильно, и чуть повел головой в синхрон движения ладони. Словно понежился о нее, прижавшись теснее, чем касалась я. И улыбнулся.
Есть расхожее мнение, что мужчины не плачут. И оно ужасно по своей сути, ведь если есть такой запрет на эмоции, то мужчины не только не плачут, но и не радуются, не злятся, не печалятся, не восторгаются и не впадают в депрессию. Я смотрела на Юргена и была счастлива от осознания, что он такой - не закрытый. Нежность проявлял без стеснения, о любви говорил словами, не смущаясь, что это сентиментально и ярко, а мужчине пристало быть суровым и сдержанным. Все мы разные. И быть собой, таким, как есть, - счастье.
Я подумала о Юргене, - что когда-нибудь мы сможем разойтись во мнении. Можем обидеть друг друга нарочно - из-за плохого настроения, или не специально - по глупости. Когда-нибудь я увижу все его слабости, столкнусь с его ошибками, напугаюсь его гнева. А он, взаимно, может узнать с этих сторон меня. И я уверенна - примем друг друга, потому что любим. Разберемся, поговорим, проникнемся, поймем, простим и в итоге - примем.
Катарина недавно сказала мне эту странную фразу, которую трудно было воспринять в тот момент на всю ее глубину: "Можно не стесняться себя, ты не осуждаешь и свысока не смотришь. Рядом с тобой - свобода". Девушка стала моей подругой, я к ней привязалась, и я на самом деле не осуждала ее, хоть и скрипела от проявлений характера. Я люблю Юргена - и хочу, чтобы он чувствовал себя таким свободным рядом со мной. Можно совершать ошибки, можно оказаться не идеальным, а человеческим, и любимый человек все равно не отвернется. Я не отвернусь никогда.
И, кажется, с этим пониманием я кое-что открыла и для себя.
Им - можно. А мне - нельзя. Еще месяц назад я не позволяла себе ни радости, ни любви, ни счастья, потому что не прощала самой себе - ошибок и несоврешенства. Не прощала себе случившегося, не прощала себе выбора Петера и пропавших с ним лет жизни. Не прощала себе глупости, что была дурой и ведомой, слабой и зависимой. Катарине, Роберту, Герману, Юргену, кому угодно еще - можно быть собой, а мне - стыдно, мне - нельзя. Себя я хотела наказывать и наказывать, и чувствовала только одно - острую потребность превратить свою жизнь в одно черное беспросветное небо. Так мне и надо! А когда Юрген прорвался в мой мир, потом в мое сердце, стал излечивать и рассеивать боль - я сопротивлялась. Я испытывала огромное чувство вины, разрываясь между желанием любви и наказания. А Юрген и такую меня любил и принимал, с сомнениями и душевным разладом.
- Ирис?
Он стоял, позволяя мне ластиться, зарываясь пальцами в волосы, прижимаясь щекой к горячей щеке или к не менее горячему уху. Я легко целовала его в лоб, в закрытые глаза, в нос, - а он терпел, хоть иногда и морщился от щекотки. Все мои касания были мелкими и легкими, - не столько чувственными и телесными, сколько эмоциональными, - что я решила: Юрген как раз скажет "мне щекотно". Обозвал же мотыльком...
- Я хочу, чтобы ты стала моей женой. - Приоткрыл глаза, вглядываясь в мое лицо: - У меня не осталось секретов. Последнее, что тяготило, я выдал только что, и с легким сердцем теперь могу спросить - выйдешь за меня?
- Конечно.
- И станешь Ирис Шелест?
- Да.
Счастье есть
С вокзала в Сольцбурге сразу поехали к парку - подгадали время к шести, к началу пограничного дежурства. Я беспокоилась, что Юрген не смог отдохнуть нормально, не считая часа в поезде, как придется снова накручивать километры пеших прогулок. И не только вечером, но и всю ночь. Тот отмахивался:
- Не сахарный. Все завтра, и отосплюсь, и отдохну, и тебя наобнимаю.
Я сразу домой не поехала, хотела Юргена проводить и провести с ним время максимально долго. Как раз "наобнимаю" его и огорчало, - такой день, что и вечер бы провести не врозь, но долг есть долг. Германа не бросишь в ночном дежурстве, и не отменишь - он каждый раз как на подвиг идет, выбираясь в большой город. Юрген огорчался этому, но в целом светился хорошим настроением.
На этот раз не приветствовали издалека. Я перемолвилась с Германом парой слов, пожелала тихой смены и только потом уехала домой. Оба термоса оставила Юргену - на вокзале сполоснули, а сейчас, в ближайшей кофейне он наберет еды, заправит горячими напитками и начнет свой поход.
Дома я сняла пальто и еще какое-то время разглядывала его, любуясь и оценивая - сколько труда вложено в вещь! Сколько деталей, тонкостей, маленьких нюансов. Произведение искусства, созданное по вдохновению, а не штамповка швейного цеха. Подарок судьбы - по другому и не сказать.
Чтобы занять себя и заодно разгрузить завтрашний быт, я затеяла уборку на кухне. Все отмыла, отчистила, сделала ревизию в холодильнике и составила список продуктов. Вытерла пыль на полках, сменила постель, перебрала вещи и подготовила их на сдачу в прачечную. Колебалась между ленью - заказать на дом, или сходить до девяти вечера в продуктовый самой, все же выбрала второе. Юрген вернется в семь, или сразу спать, или все-таки захочет позавтракать, так что позаботиться об этом нужно сейчас.
Я сбегала в ближайший магазин, набрав половину из списка. И решившись на то, что пора уже взять в бытовом отделе турку для кофе, в бакалее пачку молотого, и побаловать себя и его настоящим кофе. Радовалась и предвкушала удовольствие, как он вернется, я его встречу, а вся квартира будет наполнена обалденным ароматом кофейных зерен!
