- Юрка, а тебе ничего, что быт меняется? Ты давно здесь живешь, привык по своему, все вещи на своем месте. Ничего лишнего.

  - Пусть меняется. Да, я привык, только... - Юрген коротко оглядел пространство комнаты слева от себя. - Это плохая привычка. Знаешь, что я стал замечать, с тех пор как ты здесь впервые осталась?

  - Что?

  - Что я хочу домой. Квартира как квартира, место где я спал, мылся, хранил еду и сменную одежду. К больничной комнате отдыха и то было больше привязанности, там люди, работа, разговоры. Я не скучал один, но ощущение дома пришло только с тобой. Я в то утро уехал, и всю дорогу в мыслях представлял, как ты там, в смысле здесь, осталась. Лежишь в постели, принимаешь душ или ванну, греешь чайник, берешь кружку. Ходишь и касаешься разных предметов, и на всем остается отпечаток тебя. Присутствия. Движения. Жизни. Вечером вернулся, тебя нет. Одна аура. На этом контрасте я взвыл. Если бы ты не вернулась, я не представляю, как бы я смирился с пустотой и выхолащенностью квартиры.

  - Ты купил подушку, платье и зубную щетку.

  - Надеялся.

  - Не был уверен?

  - Трудно объяснить. Сейчас думаю, что вообще никогда не сомневался. А тогда - то страх, то надежда, то убежденность в судьбе и ее необратимости. Так что, Ирис, все вокруг может быть каким угодно и где угодно, дом там, где ты - мой любимый человек. Будем тащить в нашу берлогу все, что хочется, и перекраивать, обустраивать на двоих. Ты сама к этому как?

  - Юр...

  Я попыталась разобраться в чувствах, чтобы сказать, как есть, подобрав правильные слова. Хотелось наговорить разного - что я "бесприданница", что пришла с одной коробкой в руках на все готовое, а он может подумать... Одернула сама себя. Юрген оскорбится. К нему - не применимо! Это эхо другой моей семейной жизни, с Петером, когда жилье съемное, мебель чужая, любая царапинка на подлокотнике кресла и пятно на кафеле у мужа вызывали приступ паники - придется платит ущерб. Эхо безденежного упрека за купленную телятину, а не курицу. С милым рай в шалаше...

  Почему-то мне казалось, что попади мы с Юргеном в такой "шалаш", он бы отнесся проще. Он бы улыбнулся мне, как сейчас, и сказал точно также: "все вокруг может быть каким угодно и где угодно, дом там, где ты - мой любимый человек".

  - Ты чего, милая?

  - Да так, вспомнила.

  Никогда не сравнивала. До этой минуты - ни разу. Даже на задворках мысли не всплывало: "А вот с Петером было иначе". Та жизнь - брак, быт, постель, деньги, - отвалились и дрейфовали в прошлом отдельным и чужим куском, как будто ко мне не имеющим никакого отношения. Отвалились так, как будто та жизнь была такой же ненастоящей и придуманной, как и то вранье, которым я "кормила" окружающих совсем недавно.

  Но это не так. Та жизнь была. И в ней мне было плохо. Я теперь вижу, как ведет себя человек, который любит, как заботится, как сам от счастья светится, как готов и брать, и делиться всем. А с Петером - самообман? Иллюзия семьи, мечта о семье, притягивание за уши, закрывание глаз, нежелание слышать "звоночки" болезненных отношений. Я так сильно хотела быть любимой, любить самой, сплести свое семейное гнездышко, что отказывалась видеть правду - Петер не любил меня никогда. Я его по-настоящему - тоже. Семьи не было.

  К Юргену за считанные дни я приблизилась сильнее, чем за все время - к Петеру. На сравнении я поняла свою вину и ошибку, ведь сейчас я чувствую подлинное - любовь, тепло и душевность, как от Юргена, так и в своем сердце.

  Люблю? Не важно, сколько там дней набежало, - люблю?

  Я смотрела на Юргена. Он не уточнил, что я там вспомнила. Замолчал, в полуожидании, помешивая суп в плошке. В нем виделась готовность выслушать и готовность сменить тему. А я молчала, проваливаясь в чувство горечи. Я виновата не только в смерти моего малыша, но и в том, что наделала кучу других ошибок. Со всеми - с родителями, с сестрой, с Петером. Я заслуживаю наказания за все, а не счастья.

  - Ирис?

  Права не имею. Ни на улыбки, ни на радости, ни даже на эту похлебку, сваренную вместе. Юрген размылся. Я не сдержалась, скривилась от подступивших слез. Захотелось сбежать и спрятаться, хоть в ванной, только бы не портить ему окончательно удовольствие от первого семейного обеда.

  - Иди сюда, мотылек. - Он сгреб меня со стула, прижал к себе. - Хочешь, - скажи почему, не хочешь - так поплачь. Я рядом.

  - Нельзя мне все это... не заслуживаю, Юр. Даже... хотеть счастья - преступление.

  Юрген переждал мои всхлипы, потерся щекой о затылок. Я не обняла его, а вся собралась, как в одну точку, уткнувшись и ладонями и лицом ему в грудь. Через какое-то время услышала его голос, тихий и виноватый:

  - Прости, Ирис. Это я передавил тебя своей эйфорией, а с разбегу горя не преодолеть, не перепрыгнуть из одного состояния в другое. Ничто не преступление: ни плакать, ни радоваться. В тебе сейчас боль говорит, которая накопилась без выхода.

  Да, у меня были приступы слез. Я так и жила, - несколько дней держалась, притворялась, бегала на вызовы и убивала время бездумно, а потом выла, в подушу, закрывшись в своей комнатке. Силы кончались, чувства тупились и острота уходила. Сейчас тоже самое, только толчком послужили мысли о прошлом.

  - Я все испортила. Я... понимаю, это накатило. Это... как ты вытерпишь, если я всю жизнь так?

  - Конечно, никаких футболок не хватит... Девочка моя, родная, ну ты что спрашиваешь? Какое вытерпишь? Все бы отдал, если бы смог хоть немного себе забрать твоей боли, когда ты плачешь. Это и останется насовсем. Память тела и память сердца, всю жизнь, как шрам, тянуть будут. - Вздохнул, помедлил и зашептал: - Ирис, я никак не знал твоего ребенка - не держал руки на животе, не видел ни при рождении, ни после скорой смерти, но он - твоя частичка. Я люблю тебя и люблю его, как часть тебя. Мне не все равно. И обнимать тебя буду всегда, и утешать тоже. Прошу, никогда не думай про "испортила" и "терпишь".