Число подозреваемых сокращалось, но легче от этого не становилось. Никому – ни тем, кого только что обрадовали известием, что скоро и они станут безжалостными убийцами, ни тем, кто определён был либо им в жертвы, либо в такие же монстры.
- Он! – и Рефен, и Эльгард указали на Г’Вока, – вирус захватил его тело и его разум. У него внутри чужая плоть, которую он поглотил…
С точки зрения Майка, не слишком-то Энжел изменилась с их последней встречи. Но собравшееся по такому случаю почтенное общество на все лады нахваливало её сложение, загар и расцветающую женственность. Энжел слушала с улыбкой сфинкса – она очень хорошо знала эту манеру старшего поколения марсиан ожидать от путешествия на планету с настоящей атмосферой каких-то чудесных преображений во внешности и здоровье. То есть, едва ли они на самом деле так и думали, ну, точно не те из них, кто знали, насколько экология на Земле понятие неоднозначное, скорее это был некий ритуал. Хорошо, думал Майк, что у него с путешествиями как-то изначально не задалось, они испытали бы определённые трудности перед перспективой описывать, как он подрос и похорошел. А Энжел, что Энжел? От отца ей достались густые русые волосы, которые в детстве не нравились ей тем, что абсолютно прямые, крупные, но приятные черты лица и крупная ступня, что, правда, больше беспокоило Дебби, переживавшую за дочь, лишённую счастья узких и изящных дамских туфелек. Сама Энжел не переживала, с её повседневным стилем они бы всё равно не сочетались. Сейчас, например, на ней были брюки из её любимой джинсовой коллекции и розовая кофта с рукавом, заканчивающимся чуть ниже локтя – у этой модели есть какое-то специальное название, но Майк его забыл. Дебби немного пошипела на тему того, что уж можно было как-то и принарядиться, она б ещё спортивный костюм к ужину надела, но как-то оттаяла, когда дядя Барти, крёстный Энжел, громко восхитился подтянутой фигурой её дочери.
- Когда молодые люди уделяют внимание спорту – это прекрасно. Ну, дорогая, ты ведь с детства наблюдала отрицательный пример меня. Я всегда любил вкусно поесть и не любил много двигаться, и что теперь? Я, конечно, хороший человек, но меня чересчур много. А каких трудов мне стоит надеть ботинки!..
Уинни, его жена, бросила на него тоскливый взгляд, но промолчала. Сама она считала, что спорт портит женскую фигуру, хотя её собственную дочь, с лица похожую на колли и унаследовавшую от матери худощавое, сутуловатое телосложение, испортить было сложно. Но ведь сама Уинни обрела своё женское счастье, должно всё хорошо сложиться и у Сары.
Их семья перебралась на Марс вскоре после Дебби и Энжел – Дебби, попавшая в совершенно новую для себя, чуждую среду, очень нуждалась в друзьях рядом, и не самый лёгкий на подъём Барти как-то удивительно легко решился на переезд – возможно, благодаря соблазнительным карьерным перспективам, в Нью-Вегасе как раз скончался владелец ресторана ксенокухни, и наследники продавали бизнес практически за бесценок – им самим иномирная кулинария никогда не была интересна, да и сам Марс порядком надоел, они планировали перебраться на Землю. Барти имел весьма скромный опыт управления, зато вот во вселенной было не так много блюд, которые бы он не умел готовить, так что он оказался вполне на своём месте. Да и Уинни, со своей способностью вырастить что-то чуть ли не на голом камне, оказалась в городе, намеренном отобрать у Нью-Лондона славу самого зелёного города на Марсе, очень востребованной.
Майка тем временем пыталась разговорить его собственная крёстная, Карен, он отвечал невпопад – что не удивительно, пока несёшь вилку ко рту, успеваешь забрести мыслями довольно далеко – от этой вилки к этому столу вообще, и дальше ко всей гостиной, такой с детства знакомой и хотелось бы сказать «родной», но как-то тяжело. Здесь всё, вплоть до зубочисток, небрежно напоминает о больших деньгах, что само по себе может однажды утомить, а тем более напоминанием о том, что это его деньги. О Дебби, так старающейся беречь их для него, о её извечной дилемме – страхе тратить его деньги и понимании, что не тратить не может – ведь во всём, в том числе в её внешнем виде, образовании Энжел, подарках друзьям семьи тоже состоит ЕГО статус. Сказать ей, что его статус – это прежде всего инвалидность, уже известно, что ни к чему хорошему не приведёт. Ведь понятно же, он не может, как пресыщенные и эксцентричные сынки богатых родителей, отправиться из отчего дома с одним рюкзаком, послав всё к чёрту ну хотя бы года на два, хотя бы на два месяца. Ему необходима в жизни обеспеченность. Очень хорошая обеспеченность. Меньшего его болезнь ему не позволит. А говорить ей о том, что эта самая обеспеченность и породила его таким, она виной этому жалкому существованию… не слишком ли жестоко? Дебби слишком хочет, чтоб всё было хорошо. Ну а следом мысли естественным образом перешли на сложные взаимоотношения, опутывающие эту без сомнения сердечную компанию. На Колина, лет 5 уже пребывающего в зыбком статусе вроде бы жениха Дебби. В том смысле, что вроде бы между ними, конечно, есть какие-то отношения, превышающие дружеские, и не сказать, чтоб Дебби этого как-то стыдилась, но и придти к какой-то определённости всё не могла решиться. То ей было неловко перед Энжел, то, когда Энжел сама начала вправлять матери мозги на тему того, что ставить на себе крест как на женщине это мягко говоря глупо, неловко перед Майком, то, наконец, перед всем остальным миром… Вдруг люди подумают, что она перейдёт от заботы о брате и отстаивания его интересов к устройству собственной жизни? Колин всё это как-то терпит. Она, наверное, нашла самого терпеливого мужчину на Марсе. А может, и во всём Земном Содружестве. А действительно хотелось бы, чтоб Колин чаще бывал здесь, а лучше вообще жил. Он очень спокойный и умный. Как и крёстная Карен. Карен, к счастью, теперь чаще заходит – ну, насколько позволяет работа… Лаборатория контроля качества это место, где больше всего маньяков-трудоголиков. Да и непросто, наверное, было ещё долго после смерти когда-то пусть не подруги, но приятельницы, сперва выбравшей, сложно сказать, по какой логике, в крёстные сыну, а потом втемяшившей себе в голову, что между ней и отцом что-то есть. Того факта, что отец когда-то разыскал Карен на Земле и уговорил вернуться (она была одной из тех, кто не сошёлся с Эдгарсом во взглядах на профессиональную этику, ходили слухи, что она даже швырнула ему какие-то бумаги в лицо, хотя про сдержанную, уравновешенную Карен такое сложно вообразить), что проводил много времени в беседах с нею, оказалось достаточно. Тот факт, что Карен вообще не нравились мужчины, и Лиз было об этом прекрасно известно, почему-то игнорировался. Это всё болезнь, говорил отец. Говорил и ему, и, наверное, Карен. Болезнь, отчаянье, страх, что её уже готовы кем-то заменить… Ведь всё это может страшным образом менять людей. Да-да, кивал Майк, вспоминая некоторых служанок и сиделок, уволенных матерью по той же причине. Одну из них, горничную Натали, Дебби потом уговорила вернуться, прочие уже нашли другие места… Думать о том, что болезнь заставляет человека быть несправедливым, глухим, жестоким было тяжело. Он всё же тоже болен, хоть и иначе. Означает ли это, что его со временем ждёт то же самое? Или дело всё же не в болезни? Уинни ничем не больна, но тоже ревнует мужа к каждому столбу. В том числе, страшно сказать, к Дебби. Как будто Дебби, в самом деле, могла б смотреть на Барти, с его фигурой тюленя, иначе, чем на друга…
- Ну, культурная программа у нас обширная, – жизнерадостно вещала между тем Энжел, – во-первых, тут последние дни гастролей минбарского театра, не знаю, сможем ли достать билеты, но попробовать-то стоит. В Музее Искусств аббайская выставка – я на Земле была, там есть, на что посмотреть. А в Нью-Лондоне открыли после реконструкции парк… Судя по фотографиям, кто там не был, тот не жил. Заодно встретимся с Эшем, у него, кстати, два замечательных корги…
- Энжел! Ты это не серьёзно, надеюсь? Какой Нью-Лондон, какие корги?!
- А что? – девушка обратила на мать взгляд, полный концентрированной невозмутимости, – ты имеешь что-то против прогулки с корги в парке?
