Он вошел в парадное и огляделся. На удивление, лампочка была и даже тускло светила. Было сыро и жарко, из открытой двери в подвал шел пар и тихий шипящий свист – видимо, там прорвало трубу с горячей водой… Он подошел к лифту и нажал кнопку вызова. В шахте что-то заскрежетало, зашуршало, и через минуту лифт опустился на этаж. Дверцы его начали открываться, но дернулись на полдороге и застыли, а сам лифт вдруг рывком провалился еще на пару сантиметров вниз. После этого дверцы ожили и разошлись полностью. Роман представил себя застрявшим в этом катафалке, вздохнул и направился к лестнице.

Он поднимался по этажам, осматривая номера квартир на площадках. Многие двери были незаперты, другие вообще выбиты вчистую. Он старался не поворачиваться к таким спиной. Было тихо, ни звука здесь, ни звука с улицы, только тот шум, который издавал он сам. Его шаги и дыханье. Жутковато… Поэтому, когда сверху вдруг послышался нарастающий бряцающий гул, сердце в грудной клетке подпрыгнуло и ухнуло, а потом, когда гул промчался мимо него вниз и он сообразил, что это всего лишь мусоропровод… На душе полегчало, живут, значит, здесь еще люди. Мусор выбрасывают… Он быстро пошел дальше, поднялся с четвертого на площадку между этажами и увидел со спины сгорбленную фигуру в старомодной долгополой ночной рубашке, с ведром в руках, которая поднималась на пятый этаж.

– Эй! – крикнул он в спину.

Но фигура не обернулась, подмела подолом последнюю ступеньку пролета и скрылась за лифтовой шахтой. Роман лихо одолел пролет и успел увидеть закрывающуюся дверь. Он посмотрел на номера квартир: 127, 128, 129 – та самая, в которую только что вошла женщина, она же нужная ему, – адрес вдовы убитого. Он подошел к двери и посмотрел на звонок, поднял руку, собираясь постучать, но потом взялся за дверную ручку и попробовал дернуть дверь на себя. Та поддалась легко и без скрипа. Открылся тускло освещенный светом с лестницы предбанник и теряющийся в темноте коридор. Никаких звуков в квартире слышно не было.

– Эй, хозяева, есть кто живой? – крикнул он в темноту. И крик как-то быстро истаял, затерялся в коридоре, оставшись без ответа, и сама фраза – вполне обычная – здесь вдруг отдала непонятной жутью.

Роман постоял еще немного, перехватил поудобнее дробовик, включил прикрепленный к стволу фонарь и вошел в сумрак прихожей, вытравливая лучом темноту из закоулков. В прихожей стоял гардеробный шкаф с зеркалом, увешенный пыльными куртками и пальто. Роман посветил на него и увидел свое отражение – белый покойник с провалами вместо глаз, окруженный темнотой. Поспешно отвел фонарь от зеркала. Непонятно почему, в темноте отражение всегда выглядит так страшновато… После прихожей коридор поворачивал направо. Он осторожно двинулся вперед, но остановился на месте, из которого был еще виден выход на лестничную площадку. Сейчас желтоватый свет с лестницы казался родным, милым и даже спасительным. Что-то из подкорки, где гнездились самые древние и дремучие инстинкты, поднялось вдруг волной и с возрастающей истерикой забилось, призывая бежать обратно из тихой темноты, к свету. Сейчас Роман впервые по-настоящему понял, что он здесь один и, если что, помощи ждать неоткуда. Он глубоко выдохнул и, дыша ртом, двинулся дальше в темноту. Что-то попалось под ногу и шебурша отлетело к стене. Высветил фонарем – тапочка, домашняя, без задника, в красную клеточку… Почему же так темно? Должен же доходить хоть какой-то свет из комнатных окон… Наверно снаружи уже совсем стемнело… Слева и справа по коридору два прохода. Ну, буриданов ослик, куда? Двинулся в левый.

Слева оказалась очень большая комната, почти зала, – давала о себе знать старая постройка. Она была вся занята стеллажами. Стеллажи стояли и по стенам, и в центре, устремлялись к потолку. Все они были заполнены книгами, выстроившимися в ряд, поблескивающими в свете фонаря золочеными корешками. Библиотека. Дальний конец комнаты был перекрыт нагромождением книжной мебели, и Роман двинулся туда между рядами стеллажей, остро ощущая свою незащищенность. В коридоре хоть было примерно ясно, откуда ожидать опасность, здесь же с любой стороны, из-за книжных полок… Рука, сжимающая рукоять ружья, вспотела и затекла, и Роман, перехватив его, несколько раз сжал и разжал пальцы.

Он обогнул книжный шкаф и вышел в дальний конец комнаты. Здесь в окружении стеллажей стоял старомодный стол и при нем два стула. Почти всю стену занимало огромное полукруглое окно, вполовину задернутое тяжелой непрозрачной шторой. Оказывается, на улице еще совсем не стемнело… У окна, выглядывая из-за шторы в окно, стояла спиной к Роману та самая фигура в ночной рубашке, которую он видел на лестнице. Сейчас Роман заметил седые неприбранные волосы, разметавшиеся по плечам. Подсветку от фонаря Романа она просто не замечала.

– Прошу прощения! – сказал он в спину, но фигура не шелохнулась. – Полиция, сударыня! Вы меня слышите? – Никакой реакции.

Роман медленно двинулся к ней, не опуская ружья. Он подошел почти вплотную и уже протянул руку, чтобы тронуть женщину за плечо, когда та обернулась. Это оказалась сухонькая старушка. Она некоторое время молча рассматривала Романа, щуря увеличенные глаза из-под стекол старомодных круглых очков.

– Послушайте, сударыня… – сказал Роман.

– А-а-а-а-а-а! – вдруг завопила старушка, безостановочно наращивая звук. По виду в этом божьем одуванчике совсем нельзя было предположить этакой силы.

– А? Что?.. Тихо! – гаркнул Роман, и старушка разом замолкла, выжидательно поглядывая на Романа.

– Да что ж вы так орете, бабуся?

– Вы меня напугали! Что вы делаете в моей квартире?

– Я полицейский, – ответил Роман и достал левой рукой удостоверение. – Дверь была не заперта, и я вошел. Я пытался вас позвать, так вы не отзываетесь.

– С годами я стала плохо слышать, – поджав губы, с достоинством сказала старушка. – Ну не то чтобы всегда… Вас-то я слышу прекрасно… Но когда задумаюсь… Это ведь у вас в руках ружье?

– Да.

– Я так и подумала. Зачем вы в меня целитесь?

– О, простите… – Роман опустил ружье. – Просто у меня на нем фонарик… А почему у вас так темно?

– Вы что, не видите, в каком квартале мы живем, молодой человек? Свет в окне может привлечь внимание. А ведь я помню этот район совсем другим… Подождите минутку.

Старушка плотно запахнула штору, подошла к столу и, чиркнув спичкой, зажгла стоявшую там керосинку. Тусклый желтый свет слегка разогнал сумрак.

– Присаживайтесь, – чопорно сказала старушка и приглашающе махнула рукой на стул.

Роман выключил фонарь, прислонил ружье к столу, и сел на скрипучий стул. Старушка села напротив.

– Здесь теперь редко можно увидеть полицейских, – сказала она. – Временами они приезжают толпой на больших грузовиках, бегают с ружьями и кого-то ловят, но от этого нет никакого толку. Когда они уезжают, все остается по-прежнему. Во времена моей молодости было не так. Полицию уважали, и она не зря получала зарплату. Можно было без опаски выйти на улицу вечером… Даже ночью можно было… Представляете?

– С трудом.

– Вы здесь тоже с толпой на грузовиках? Я смотрела на улицу, там не видно никаких мигалок…

– Нет, я здесь один.

– Хм, есть еще в полиции храбрые люди… Вожена, – без всякого перехода сказала старушка, и Роман не сразу сообразил, что она представилась.

– Роман, – представился он и снова полез за удостоверением, чтобы дать на него посмотреть старушке при свете, но она отмахнулась от документа рукой, как от надоедливой мухи.

– Что мне эта твоя карточка… – легко перескочила старушка на «ты». – Говори уж, зачем приехал, один, да на ночь глядя. Не нас же проведать тебя государство послало… Никак, дело какое важное?

– Да, я хотел бы задать вам несколько вопросов… Вам знакомо имя Патриция, Патриция Кулота?

– У наш гошти, Бошена? – послышался вдруг шепелявый голос от стеллажей.

Роман обернулся и увидел выходящего к столу старичка. Был он костистым и долговязым, с лысой как полено макушкой, только по краям которой, как полупрозрачная аура, вздымались редкие белые волосики. Дополняли картину длинная борода, из-за которой и рубашки-то не было видно, и серые кальсоны с завязочками у колен. Роман приподнялся на стуле, но старичок махнул рукой: