Нет. Гарри не мог.

Гарри любит меня.

Эта девушка мусолит мне мозги. Я не могу верить ей.

Мне приходится быстро приступить к уборке, выпав из потока мыслей. Сама того не заметив, я погрузилась в раздумья.

Уборка заняла больше времени, чем я представляла, поэтому, когда освободилась, часы смело пробили полночь. Устало вытерев пот со лба, я решила отправиться в душ. Странно, что Зейн отпустил ту девушку, что сегодня работала по дому. Как я поняла, пыльные дела по дому выполняют именно они — девушки из подземелья. Наверное, это достаточно выгодно, учитывая тот факт, что их всех надо прокармливать. Интересно, почему они не сразу отправляются в «новый дом»? Это даже слегка напрягает. Неужели все обязаны прожить некоторое время в изоляционных комнатах? Это звучит как интро к какому-нибудь кровавому детективу.

Мне тоже придётся провести там отведённое количество времени?

Слегка передергивает от этой мысли. Старательно отправляю её в дальний ящик, захлопнув под тяжелым замком. Хочется сбросить с плеч тяжелый вес, отчаянно закричав при этом. Громко. Очень громко! Так, чтобы вопль услышал Гарри, где бы он ни находился.

***

Мне вновь снится, как я бегу по земле босая, стреляя взглядом в разные стороны, словно цепляясь за возможность вынырнуть из глубокой ямы, в которой оказалась. И вокруг темно. Настолько, что разглядеть собственные руки удаётся с большим трудом. Темнота все сгущается и сгущается, заставляя сердце пропускать нервные удары ужаса, словно отбиваясь о массивный китайский гонг.

Белла, ты спишь! Ты спишь. Проснись…

Собственный внушающий шёпот возвращает в реальность, пробуждает от дикого ужаса, что сковал все тело. На лбу испарина. Меня подрывает с кровати; принимаю сидячее положение, свесив ноги с высокой кровати. Глаза легко фокусируются в темноте. Кажется, сейчас глубокая ночь. Решаю вернуться обратно в постель, не обращая внимания на очередной неприятный сон. Со временем уделять внимание подобным вещам становится крайне сложно, поэтому наилучшим и, пожалуй, логичным решением является просто спать дальше.

Но как только голова касается мягкой подушки, чуть мокрой от собственного пота, глаза приковываются к тонкой линии света, что берет начало где-то в коридоре. Любопытство снова накрывает с головой, поэтому встаю с кровати, не забыв бросить отрывистый взгляд на часы.

Три часа ночи. Неудивительно, что кому-то в доме пришло в голову позависать с включённым светом… Единственный человек в этом доме, помимо меня — это Зейн. Интересно, он отошёл от стычки с отцом?

Нет, Белла. Тебе неинтересно. Тебе неинтересно узнать, проплакал ли он всю ночь. Неинтересно, выпил ли весь алкоголь в доме. Неинтересно, не наложил ли на себя руки…

Кого ты обманываешь? Будь честна хотя бы с самой собой.

Ноги уже несут в спальню к парню, что никак не решается погрузиться в сон. Босыми ногами холод древесного пола ощущается особенно остро. Но этот дискомфорт кажется таким неощутимо жалким, когда мысли мечутся вокруг кареглазого. В комнату несёт невероятный порыв лисьего любопытства, которое побороть не в силах даже заклинание «Круциатус». Слегка воротит от собственной ничтожности.

Но как только взгляд находит одинокую фигуру Зейна, мысли о никчёмности действий улетучиваются в дальний ящик, под массивный, увесистый замок. Просыпается желание выслушать… долгий и муторный трактат о жизни и насущных проблемах.

— Зейн? — стучу по дверному косяку, перед тем как войти в комнату. Кажется, впервые он оставил за собой открытую дверь.

Кажется, я впервые в комнате парня. Здесь пахнет им. Пахнет мускусом и шоколадом, что вкупе сводит с ума. Хочется уткнуться в подушку и вдыхать, вдыхать, пока лёгкие не откажут.

— Белла? — кофейные глаза сразу же бросаются на меня. Становится стыдно за то, что я откровенно рассматривала его, поэтому сразу же отвела взгляд в пол.

Он лениво поднимает голову, словно кто-то дернул его за острый подбородок. Линия челюсти особенно выражена, волосы вьются в беспорядке. Видно, он пролежал в подобной позиции долгое время — на диване, с бутылкой дорогого виски в руках.

Лицо парня искажается в глупой улыбке, когда я полностью выхожу из-за арки. Становится слегка не по себе, когда приходит осознание, что короткие шорты и широкая толстовка вряд ли скрывают достаточное количество оголенного тела. Но вязкий голос Малика заставляет расслабиться и убедиться в том, что он невменяем и явно передвигаться быстрее меня не сможет.

А ему и незачем быстро передвигаться.

Он ведь меня не тронет.

Ведь не тронет…

— Ты меня достала!

— Не веди себя, как сука, я больше такое не потерплю, поняла меня?

— Я, блять, не слышу твоего ответа!

И в голову мгновенно врываются те моменты, что жестоко полоснули ножом сердце. Такой контраст между его обычной злостью и этим глупым, по-детски нелепым выражением лица. Эта уже до боли знакомая ухмылка с толикой печали и тоски. Гребанная метафора.

Сам Малик — гребанная метафора.

— Ты что-то хотела? — спрашивает он, откинув голову на мягкую подушку.

— Я… я уже ухожу.

— Не ври, — тёмные глаза внимательно следят за каждым моим движением, заставляя чувствовать себя ещё более скованно и неуверенно.

Глупая недостаточно длинная толстовка.

Глупые короткие шорты.

Глупая я.

Зачем пришла? Теперь отвечать на такой бестактный вопрос.

— Скажи честно, зачем пришла? — мямлит парень под действием алкоголя.

— Подумала, что ты свет не выключил, — отчасти правду ответила я, облокотившись о косяк двери.

Зейн лишь хмыкнул, пожав плечами. Затем, схватив бутылку, снова сделал пару смачных глотков. Настолько увлечённо он пил, что тонкая струйка багрово-янтарной жидкостью начала медленно стекать по идеально ровной загорелой коже. Затем он, откинув бутылку в сторону, вытер остатки рукой. В глаза бросились напряжённые вены на руках, от чего в голове зародились причудливые картинки изящных рук Гарри. Таких родных.

— Он мудак, да? — неожиданно спросил Зейн, глядя куда-то себе под ноги. Резво приняв сидячее положение и склонив голову, слегка ухмыльнулся он. Затем его глаза стрельнули, встречаясь с моими, слегка напуганными, но не выдающими этого.

— Кто?

— Не делай вид, что не поняла, о ком я, — зашипел он. — Мой отец! — крик показался мне совсем неуместным, особенно, учитывая тот факт, что сам Зейн очень расслаблен. — Джаавад никогда меня не любил. Ублюдок.

Задумчиво поглядываю на парня, рассчитывая в уме, насколько глупо будет сесть рядом и душевно выслушивать пьяные вопли. На секунду мешкаюсь, решая выйти из помещения и больше никогда не давать ему возможности смотреть на меня, говорить со мной, дышать одним воздухом. Но затем его тёплые кофейные глаза заставляют что-то щелкнуть, и, не заметив, я оказываюсь по другую сторону комнаты, усевшись в мягкое кресло, почти провалившись внутрь.

Зейн учтиво мне кивает, протянув наполовину пустую бутылку коньяка. Он предлагает выпить с ним?

Уверенно отмахиваюсь, отрицательно качая головой. Хоть кто-то в этом доме должен быть в здравом… трезвом уме.

— Но ты был не прав, — наконец говорю я, привлекая внимание. Усталые, тоскующие глаза встречаются с моей разгоряченной физиономией. В комнате становится очень жарко. Особенно, когда он ухмыляется, размяв шею.

Мне хочется добавить аргумент, но парень перебивает меня. Видно, сегодня он особенно разговорчив.

— Нет-нет, — пышные темные волосы движутся в такт отрицания. — Когда я был ребёнком, он избивал мою мать. И знаешь, Джаавад чертовски хреновый отец, — лицо снова украшает ухмылка, слегка ироничная, слегка нервная. — И она нас бросила. Ушла из-за него, забрав младшую сестру. Поэтому я не видел её уже много лет, погрязнув в этом дерьме.

— Я… я… — мне хочется поддержать парня, сказать ободряющее слово, но я просто не в силах что-либо выдавить. Поэтому он, заметив мой ступор, продолжил разговор:

— Какие у тебя отношения с отцом? Такие же херовые, как с матерью? — лицо парня искажается в неприятной полуулыбке, после чего внутри поселяется щемящее чувство обиды.