И вот в конце декабря 2003 года «мало-мало» отягощенный заработанным таким образом «куском зелени», я приехал из Москвы домой. От этого груза вдруг возникло едва уловимое «чувство власти», когда осознаешь свою силу, которая может что-то создать, исправить, предотвратить или хотя бы купить. Из-за этого призрака величия мне захотелось хоть что-то положить на жертвенник своей давней любви. Сделать воистину широкий, императорский жест: черт побери, сравниться с богами! Ну что же, с таким богатством лучше понимаешь великих прошлого. Это было очень сложное и совершенно неописуемое чувство творца идеального поступка: императив Канта во плоти! И тогда кто-то из моих полководцев-хулиганов перед новогодними праздниками завел наш легион своими многообещающими посулами в поезд до Львова. С самого приезда несомый потоком ностальгии семилетней давности я полдня проплавал с обломками былой романтики по памятным переулкам и улицам города своей юности. Да, когда-то эти нарочитые декорации домов, площадей, костелов и монастырей украшали сюжет моей любовной пьесы, а все жители и туристы были массовкой на подмостках моей сцены! Помню, как тот же генерал-авантюрист из моей свиты затащил меня на второй этаж величавого дома и позвонил в дверь квартиры едва знакомой женщины! Она оказалась матерью одной девушки, подруги Василисы из ее американской церкви. Самой девушки дома не было, но так как я тут же вспомнил ее мать, то по совету своего генералитета устроил перед ней прямо в анфиладе коридоров спектакль случайной встречи. Врал как оскароносный лауреат! Выдумал свою беззаботную жизнь на северных приисках, путешествие по закарпатским родственникам от избытка денег и времени. Потом случился у меня мимолетный укол воспоминания о ее милой дочурке, встречи с которой когда-то едва не начали напоминать свидания. И при этом я как бы из вежливости перебирал по памяти имена христолюбивой молодежи из их секты. И в самом конце короткого монолога очень аккуратно, как божественный хирург-демиург, сначала наткнулся, удивился, а потом вскрыл нарыв своей любовной драмы. Но только кровь направил в себя. Ничего не подозревавшая женщина в ответ простодушно брызнула сладким ароматом сбывшейся американской мечты Василисы. Только нашим легионам еще несколько дней, начиная уже с львовского вокзала, приходилось вымывать водкой и спиртом лопнувший внутри фурункул потерянной любви…
Примерно такою ценою доставалась эта победа Августу. Его генерал утверждал, что заложенный ими два года назад фугас не может не сдетонировать в тот момент, когда мать подружки передаст Василисе, однажды приедущей на родину, весть о визите к ней Августа. И, судя по всему, генерал был гениальным подрывником любви. Потрясение Василисы было таково, что взрывная волна от нее из Америки докатилась до Останкино. Хотя круговорот любви у настоящих ее апологетов всегда был одинаков: сначала чем дороже, тем дальше, а потом чем дольше это дальше, тем оно еще дороже. Это-то и мучает самих героев сражения, а позже остается в памяти человечества в строках их запутанных биографий и в образах их сумасбродных героев.
Солнечное июльское утро тихо переходило в жаркий день, когда письмо о капитуляции было вскрыто Августом. В письме со своей фотографией Василиса искренне раскаивалась, высоко оценивала настоящую любовь Августа, объявляла о разводе с Биллом Пито и, обращаясь к случайным чужим глазам, сулила денежное вознаграждение тому, кто поможет ей найти ее ненаглядного. С фотографии на него смотрела уже не златовласая куколка с витрины игрушечного магазина, а красивая и опытная женщина-продавец. Глаза спокойно взвешивали этот мир, но волевые губы не обещали выдать ему свои тайны. Большими литерами на обратной стороне фотографии был начертан ее американский номер телефона. Август только и мог спросить у своего фотобожества: «А скидки постоянным, очень упрямым покупателям будут?»…
Через полчаса из телефонной трубки переговорного пункта в ушную раковину Августу щедро лился поток раскованного смеха его любимой. Августу всегда казалось дерзостью просить себе у своего небесного покровителя всю Василису целиком. Но теперь вместо милостыни мимолетного любования красотой ее лика на одной золотой монетке, зажатой в чужой ладони, перед ним торжественно и медленно высыпали сундук полных таких звенящих соверенов. Она смеялась взахлеб, от души, как будто не было девяти лет гробового молчания и они только вчера нелепо расстались. Август снова ультратонким своим чутьем, как когда-то в далеком 1996 году в купе поезда, уловил их одно на двоих легкомысленное тождество. Они были выпускниками одного и того же эгоистического колледжа, штампующего веселых авантюристов с крупнокалиберным обаянием вместо диплома. Это родство изъяло из прошлого всю боль и страдания, оставив в их голосах детскую радость обретения потерянной любимой игрушки.
– Ты женат? У тебя есть дети? – делово спросила Василиса сразу после приступа смеха. Вопрос был для проформы, как заполнение формуляра в гостинице, и они оба это знали. Как-то само собой разумелось, что им теперь ничто не сможет помешать соединиться, даже если бы по какому-то пошлому упущению у кого-то из них или даже сразу у обоих и были бы непонятные дети или где-то забытые супруги.
– У меня тоже нет. Я развелась год назад! С передачей что делать? А ничего! Мы ведь нашлись! Здорово ведь? Ты слышишь, как я счастлива! Мне столько нужно тебе рассказать! Да… девять лет. Ну, ничего…
Август с готовностью покорился блицкригу ее залихватской беззаботности и безоглядной уверенности. Это было именно то, чего так часто не хватало честным, добрым, гиперпорядочным, а временами даже умным людям его окружения, смиренно томящимся ожиданием в зрительном зале какого-нибудь будоражащего душу лицедейства. Приобретенная или, скорее всего, лишь распустившаяся в калорийной американской культуре спортивная деловитость Василиски и ее альпинистская устремленность к успеху будто бы сверху сбросили Августу страховочный трос, и он не преминул в него крепко вцепиться. Он буквально за несколько минут превратился в другого человека: самоуверенного, молодого, перспективного счастливца, которому блеснул-таки в песке золотой самородок. Договорились созваниваться через соседей и встретиться очень скоро во Львове, как только Василиса обсудит со своими американскими работодателями срок своего незапланированного, но чрезвычайно важного отпуска…
– О, явился, наконец, бездельник! Пока вы в Крыму прохлаждаетесь с профессором, у нас тут горячий сериал начался! – завлаб кафедры геологии Диляра Юсуповна – молодая восточных кровей женщина, темпераментная и непоседливая, предпочитала выражаться в основном восклицательными предложениями, меньше вопросительными и очень редко повествовательными. Когда-то Август при поступлении в аспирантуру сдал без подготовки экзамен по философии на пятерку, чем прервал устоявшуюся традицию троечников кафедры по этому предмету. И этот фортель стал притчей и почвой, на которой буйно расцвели его шутливые прозвища: «бездельник» и «проходимец». Диляра Юсуповна стремительно передвигалась по комнате, от одного стола с бумагами к другому, отчего в молниеносности движения рук казалась иногда Августу многорукой Шивой. Здесь какое-то «шоумастгоанство» происходит! Звонят из Москвы уже вторую неделю, все выспрашивают у меня координаты Бектусова! Телевидение его ищет, представляешь? Передача вроде «Найди меня» или «Пошли его»! Ха-ха! Знаешь? Я, как все давно помнят, кроме медицинских передач, почти ничего и не смотрю. Потому что ,кроме здоровья, все фигня… Ну разве что любовь… «Про это» еще могу смотреть. Ну, сериалы про влюбленных врачей тоже… Так вот, я им отвечаю: «Он сейчас недоступен». Они: «Это для нас не аргумент. Дайте координаты». Я им, уже догадываясь, кто это меня разыгрывает, назло шифрограммой отвечаю: «Записывайте. От Ангарского до Джурлы на юго-запад к завтраку. Потом свернуть до обеда на юго-юго-запад и через ужин на южное Демерджи и Сотеру выйти в бухту к полночи». Они мне таким издевательским мужским тенором: «Спасибо, мы на парапланах без компаса. Вертолет у Ялты приземлится, потом на катамаранах доберемся». Тогда я этому комику так серьезно: «Анголов, шут опереточный, хорош меня разыгрывать своими ариями! Че те надо?». А потом трах так и меня в деканат вызывают и жалуются, что я серьезным таким людям пьяные советы даю! Как тебе, Авик? А ты чего такой молчаливый?
