Бомбист затравленно молчал, лишь зыркая по сторонам глазами и щурясь от густого едкого дыма.

– Вот она – доблесть революции! Денег здесь награбят, да рубеж их и переправят. А когда мы их арестуем, они по дороге на каторгу сбегут, да и к денежкам поближе: в Швейцарию, Англию или Францию. Ну да, ну да… И живут там припеваючи. А зеленая поросль здесь по их указке новые теракты творит и новые денежки грабежом добывает. Таких тараканов не выведешь никаким персидским порошком. Вольготно им и тут на Руси, и за кордоном. Так-то вот, Николай. Ну да, ну да…

– Не в этом дело, господин хороший, – пришел вдруг в себя эсер, – Сегодня самодержавие терпеть не может каждый думающий человек. А стрелять в царя готов каждый второй.

– А вы его видели, царя? – прервал бомбиста Николай.

– Не имел чести, слава богу!

– А тогда в кого стрелять? И за что? За то, что он – царь?

– Этого достаточно.

– Самодержавие незыблемо. А ваших слов должно быть достаточно, чтобы немедленно отправить вас на тот свет. Вы, бомбисты, никогда не думали о том, что прокурор, генерал, Государь – это не просто символы ненавидимой вами власти. Это люди. И уже потому жизнь их священна, – вступил в полемику адъютант.

– Это софистика. Мы заставим этих людей отказаться быть властью.

– В пользу кого?

– В пользу народа!

– Власть одного нельзя отдать многим. Она просто растворится и исчезнет в этом случае, – возразил Николай.

– И пусть! И слава богу.

– А если вам снова захочется пострелять? – вмешался Секеринский, – Кто вас остановит, если не будет власти? Народ?

– Конечно, народ!

– А кто защитит народ от вас? – не выдержал Николай.

Изрядно захмелевший адъютант вновь присоединился к беседе:

– Дом Романовых вечен и неистребим!

Потом распили новую бутылку в жаркой дискуссии с эсером. После чего решено было отправить кого-то за водкою еще. И с пьяных глаз едва не отправили эсера, который тоже стопочку-другую за компанию «под рукав» пропустил.

– Раз с нами пьет, то пусть за водкою и сходит, – упрямо настаивал уже основательно пьяный адъютант, – хоть какая-то польза будет от его революции.

Эсер вроде бы охотно вызвался, но полковник, находясь еще в остатках трезвой памяти пресек явно обозначившийся побег опасного преступника «за водкой». В итоге честь «побега» досталась унтер-офицеру, который зашел доложить о том, что заступает в наряд.

А пока его ждали, жадно выпили, опять же «под рукав» тщательно охранявшийся пинхусов запас «Шустовского».

– Не каждый день кадетов Государь «солдатским Егорием» награждает!

– Я от души вас уважаю, юноша! – клялся Николаю в добром расположении сердца бомбист, – Вы имеете право на убеждения. Вы их с оружием в руках отстаивали! Вы – наш человек!

– Ну да, ну да… А все же, Николай, а кто у вас при Дворе? Кто ваш ангел-хранитель?

Потом…

А вот потом Николай уже не очень хорошо помнил. Пил то он, пожалуй, менее других. Но густой табачный дым его немного подвел. Он так и не смог ответить «Пинхусу» на столь мучивший его сакральный вопрос.

***

К полуночи Николай попал в корпус в горизонтальном положении. Жандармские унтер-офицеры его просто внесли.

– Да, господа, его сегодня расспрашивать бесполезно, – выдохнул дежурный офицер, – Но правило Петра гласит о том, что, если матрос, возвращаясь из увольнения, упал на землю головой к кораблю, наказанию он не подлежит. А этот умудрился лежа до койки добраться. Браво! Так и запишем: вернулся из увольнения без замечаний.

Николай был еще в том счастливом возрасте, когда алкоголь, отступая в процессе отдыха не приводит к спазмам сосудов. И поэтому всю ночь снились ему чудесные сны. Вещие.

Ему снилась погибшая несколько лет назад мама.

Париж. Третий этаж Эйфелевой башни.

Летним солнечным днем даже сильный ветер дует приятно. Особенно, если ты на небывалой высоте третьего, самого высокого этажа недавно построенной Эйфелевой башни и можешь смотреть на всех сверху вниз.

– Мама, а что такое полет мысли? – Николай в возрасте десяти лет, одетый в детскую морскую форму, обращается к матери по-французски. Малыш в полном восторге от распростертого под его ногами Парижа.

– Это когда ты там, внизу, а можешь смотреть на всё словно бы с этой башни.

– Когда люди, как муравьи? Как Наполеон?

– Как Наполеон, – отвечает ему так же по-французски молодая миловидная женщина, одетая с лаконичным изяществом в элегантное светло-серое платье и шляпку с фиолетовым пером, – Кстати, посмотри вон на тот купол. Это собор Дома инвалидов. Под ним его усыпальница.

– Мама, а это наше настоящее Отечество?

– Отечество – это слишком формально, – женщина переходит на русский, – Русские говорят – Родина. Нет, мой милый, это моя Родина. Я родилась в Париже. А твоя Родина там, в России, – мать указывает ему на Восток.

– Мама, а кто в России Наполеон?

– В России нет Наполеона. В России есть только царь. Но он очень сильный.

– У моей Родины должен быть свой Наполеон.

– Вот ты им и будешь. Царь тебя заметит и сделает своим Наполеоном.

– Наполеоном никто не может сделать, – замечает малыш, как бы про себя, – Наполеоном можешь стать только сам.

И вдруг он слышит за спиною голоса:

– Держу пари, мой друг. Дамочка одинокая, да еще и с прицепом. К сладкой жизни приучена и потому в номера последует непременно.

– Дороже двадцати франков вряд ли стоить будет. В парижах дамочки то не кобенятся.

– А что, может прямо подойти и спросить? Но на ней шляпка франков за 200. Непременно за «лямур» попросит все пятьдесят.

– А ты с двадцати начни. Пусть место знает. А уж ежели от ворот поворот, то тогда и потрафить можно.

Николая словно кипятком ошпарило, когда он понял, что речь идет именно о его маме и о нем самом. Он посмотрел на говоривших:

– Бог мой! Да это же эсеры. Это «одинаковые»!

И действительно говорившие по-русски одеты в одинаковые картузы, тужурки, штаны и сапоги.

– Откуда они здесь взялись? У одного лицо явно Скальковского, а у другого – жандармского подполковника из Тагила.

Тот, что похож на Скальковского и настаивал на пятидесяти, вальяжной походкой направился к матушке Николая. Он, как бы невзначай, прижал мальчика к перилам, отодвигая корпусом его куда подальше:

– Мадам, чудный вид на Париж, не правда ли?

Матушка брезгливо поморщилась и, не давая ответа, отвернулась.

Однако «террорист» в кепке и рабочей тужурке продолжал наседать:

– А если быть проще, мадам? Это так освежает.

– Извините, господин! Господин! – попытался вежливо вмешаться Николай по-французски. Но ухажер снова корпусом бесцеремонно отодвинул его в сторону. И мальчик перешел на русский командный язык:

– Я ну морду поверни, козел таежный! – мальчик метким четким ударом под сгиб ноги сзади поставил нахала сначала на одно колено, затем на оба, а правой рукой натренировано выхватил кортик из висящих на боку ножен и воткнул ее в ноздрю нахала.

До смерти испуганный ухажер, не смея снять нос с лезвия кортика, уже по-русски заголосил:

– Господи! Помогите! Господа, у него нож!

– Овсоприемник застегни, окатыш козий! Зубы выпадут.

– Никки, дорогой, немедленно прекрати! – по-французски возмутилась мать Николая, – Сила, мой мальчик, – это не разбой. Сила – это великодушие.

Подросток глубоко вздохнул, картинно закатив глаза, собрал волю в кулак и через «не могу» по-французски выдавил:

– Извините, сир. Я был груб.

И уже провожая «эсера» к лестнице, обернувшись и убедившись, что его не услышит мать, добавил по-русски:

– Я через пять минут спускаюсь с башни, и глазам своим не верю: ты с этой планеты исчез! Понял, ты, Нечаянная Радость?

«Террорист» побежал вниз. Николай обернулся к матушке и … не увидел ее. Нигде.

Он подошел к перилам и ужаснулся: внизу у подножия Эйфелевой башни лежало распластанное тело в красивом сером платье, вокруг которого столпилась многочисленная публика. Чуть поодаль лежала шляпка с ярко-фиолетовым пером.