Вот уже две недели Гермионе казалось, что каким-то непостижимым образом земля под её ногами вдруг разверзлась, лишая её столь ошибочно считаемой ею незыблемой тверди, и душу её поглотил ад.

Вот уже две недели Гермиона жила в этом аду. Она ещё отчаянно пыталась бороться с ним всё это время, и только теперь, кажется, этим утром, голова её наконец прояснилась и руины рухнувшего вокруг мира, начали освещаться совсем другим, ещё незнакомым ей солнцем.

Гермиона села на кровати, оглядывая флегматичным взглядом ярко-зелёный лес вдали за рекой. В глазах её за эти длинные ночи кажется уже не осталось слёз, да и не было больше нужды оплакивать то, чему вероятно не суждено было длиться дольше трёх лет. Ей пора было принять этот неотвратимо наступавший в её жизни новый уклад. При мысли об этом, правда, острый кол, который впился ей в сердце вот уже тринадцать дней назад, вновь пронзил его с новой силой, разгоняя яд по всему её телу.

Посреди комнаты возник мистер Бэгз, и Гермиона отрешённо взглянула на него.

— Он ушёл? — спросила она.

— Да, миссис Малфой, — кивнул тот.

— Спрашивал про меня?

— Всё как вы и предполагали.

— Хотел подняться?

— Да.

Гермиона горько усмехнулась.

— Я сказал ему, как вы велели, — добавил домовик.

— И как он отреагировал?

— Разбил чашку о стену.

— Ну, конечно, — губы её презрительно дрогнули.

— Вам пришло очередное письмо от мистера Поттера, — домовик достал из-за пазухи конверт.

— Ах, Гарри никак не успокоится теперь, — она устало прикрыла глаза, протягивая руку и забирая письмо. — Прочту позже.

Конверт небрежно отправился на прикроватный столик, и она медленно поднялась, сделав несколько шагов по комнате.

— Ты покормил Розу? — Гермиона снова обратилась к домовику.

— Да, миссис Малфой. И я наконец отчистил вашу лабораторную мантию от того едкого зелья, так что вы сегодня можете…

— Я не поеду сегодня в исследовательский центр, — перебила она его. — Мне нужно закончить то, что я начала здесь… Пойди, пожалуйста, в подвал, мистер Бэгз, найди там те вещи, о которых я тебя спрашивала, и принеси их мне.

— Как скажите, миссис Малфой, — кивнул тот и, слегка поклонившись ей, испарился.

Гермиона постояла у окна ещё мгновение, после чего обернулась и медленно подошла к большому напольному зеркалу в углу комнаты. Лицо у неё было исхудавшим. Глаза запали, краска совсем сошла с губ и щёк…

Две недели назад, когда тот вечер после благотворительного ужина подошёл к концу, она так и не смогла сомкнуть глаз. Она смотрела на него. Смотрела всю ночь, вглядываясь в его лицо, и не понимала, как случилось, что человек, которому она всецело готова была доверить собственную жизнь, обратился вдруг тем, кем, очевидно, был всегда… А она, ослепшая от любви, просто не способна была видеть его истинного лица.

Она любила его.

С отчаянием, выворачивающим её наизнанку, разъедающим ей душу, сердце, разум, даже теперь, Гермиона понимала, что всё ещё любила его, несмотря ни на что. Она бы простила ему всё. Простила бы ему всю эту грязь, которая вывалилась из его прошлого прямо ей на голову и вымарала всю её до самых ног, останься он сегодня с ней до утра…

Гермиона чувствовала себя грязной. Она и была теперь грязная. Вся она была обмазана дёгтем и обсыпана перьями, выпавшими из её собственных крыльев, которые он безжалостно выдрал у неё из спины, сделав её подобной ему, и у неё уже не было пути назад.

Вглядываясь в своё собственное лицо, Гермиона вспоминала тот день, когда Люциус столь внезапно сделал ей предложение, предоставив сутки на размышление, хотя она была готова дать ему своё согласие сразу. Уже тогда, стоя здесь, голая посреди его спальни, Гермиона готова была выкрикнуть ему в лицо «да». Ей так понравилось, что он оказался способен взять за неё ответственность, что у неё наконец появился человек, готовый принимать решения, потому как она ужасно устала в то время что-то решать сама: сперва в Хогвартсе, потом на войне, затем со Снейпом. Она была так разочарована, так раздосадована, что Северус не оправдал её надежд, которые она, вопреки всему, всё же питала. И именно поэтому она с такой радостью отдалась тогда на волю человека, способного быть смелым не только в сражении… Теперь она видела, что это сыграло с ней злую шутку, превратив в конце концов в слабое, почти безвольное существо, полностью зависимое и подчинённое ему.

Сегодня, однако, она должна была всё это прекратить. Сегодня она должна была вновь взять свою жизнь под собственный контроль, доиграв свою роль до конца: она не могла оставить его без столь вожделенного им, последнего, самого главного представления, задуманного ею в ту ночь, пока долгие часы до самого рассвета она неотрывно смотрела на него.

Ему понравится то, что она подготовила для него. Он обязательно получит удовольствие, и она рада была доставить ему его в последний раз…

Отведя взгляд от своего отражения, Гермиона проследовала в их с Люциусом ванную комнату; красивую, отделанную розовым мрамором, с широкой удобной ванной на изящных позолоченных ножках, где они некогда так любили вдвоём лежать. Набрав воды и раздевшись, Гермиона погрузилась в неё. Ей очень нравилась эта комната, как и многие другие в этом доме. Её доме.

Что этот дом был именно её, Гермиона странным образом почувствовала в тот же день, три с половиной года назад, когда впервые точно также погрузилась здесь в воду. Всё тело её тогда болело от синяков, которые она получила, сражаясь с Люциусом за свою независимость от него, осознав по иронии в конце концов, что ей ещё нигде не было также спокойно как здесь, рядом с ним… Быть может потому, она тогда и не покинула Малфой-мэнор, уже предвидя, что это зловещее поместье с пыточными камерами в подвале, должно принадлежать ей?.. Здесь родилась её дочь. Здесь она пережила самые счастливые мгновения своей жизни, а потому не собиралась покидать его даже теперь. Это было её место, частью которого она была.

Когда вода остыла, Гермиона, слегка дрожа от озноба, выбралась из неё и, надев на своё хрупкое, казавшееся ей сейчас ужасно уязвимым, почти бесплотным тело халат, направилась в комнату Розы. Та играла с куклами и Гермиона присоединилась к ней, через силу натягивая на лицо улыбку.

— Кровь, мама, кровь, — сказала Роза, забираясь к ней на коленки и показывая пальчиком на саму себя.

Роза говорила это слово вот уже две недели. Оно, очевидно, очень нравилось ей, и Гермиона понимала его значение. Услышав из уст дочери его впервые, она, конечно, испытала шок, но быстро остыла. Из всего, что ей пришлось узнать за последнее время, это было не самым страшным открытием.

— Да, Роза, — вздохнула она. — У тебя его кровь… Его кровь…

— Где папа? — спросила та, повисая у неё на шее, и Гермиона обняла Розу, потеревшись щекой о её плечо.

— Папа придёт вечером, моя принцесса, — сказала она.

— Давай играть! — воскликнула та, хватая лежащую рядом куклу. — Мими хочет играть!

— Конечно, — улыбнулась Гермиона, беря из рук Розы куклу и всматриваясь в её красивое фарфоровое лицо. — Мими будет много сегодня играть, Роза. И папе понравится её игра. Он будет в восторге…