— Ах, да, — улыбнувшись, Люциус поднял с пола эту очень красивую фарфоровую куклу в бирюзовом платье с копной вьющихся каштановых волос. — Госпожа Мими должна обедать с нами, конечно…

Он сел в кресло напротив Розы, держа в руках эту куклу, разглядывая её задумчивым взглядом. Пальцы его поглаживали её хрупкую шею, которую можно было переломить одним неаккуратным движением, после чего усадил её себе на колени.

— Где мама? — спросила Роза, умилительно сдвинув свои светлые бровки, почти также, как несколько минут назад, там, внизу, это сделала Гермиона.

— Мамочка сегодня плохо себя вела, моя прелесть, но мы с тобой справимся и без неё, — улыбнулся Люциус, ставя перед Розой тарелку с супом и зачёрпывая его ложкой. — Вы, милые леди, знаешь, имеете свойство плохо себя вести. А мы, джентльмены, вынуждены с этим мириться и прощать вас за это… если любим вас; если уверены, что вы тоже нас любите с тем же благоговением и трепетом, что и прежде, когда вы приносили нам свои клятвы, стоя у алтаря… — ложка с супом скользнула Розе в рот. Некоторая его часть тот час же оказалась у девочки на подбородке и Люциус заботливо, собрал излишки уже пустой ложкой, продолжая свою речь: — Увы, женской натуре свойственно забвение. Особенно если в действительности, женщина не испытывает истинного понимания необходимости своей покорности супругу. К несчастью узы брака и даже узы любви не гарантируют появления этих чувств… А знаешь, что гарантирует, моя прелесть? — он улыбнулся Розе, снова зачёрпывая суп и отправляя ложку ей в рот. Она смотрела на него тем временем очень внимательно. — Кровь. Это кровь, Роза Реджина Фелиция. Только она гарантирует способность человека на истинные преданность и верность, которые демонстрируют настоящее благородство его души, и у нас с тобой внутри течёт именно такая кровь… Ты ведь Малфой, Роза. И пусть ты этого пока ещё не понимаешь, но придёт время, когда ты проникнешься всем благоговением этого факта, дочь моя. Моё удивительное, восхитительное, божественное продолжение, которое всецело и безраздельно принадлежит только мне… И только ты можешь любить меня без оглядки на моё прошлое, без каких-либо предубеждений; не за деньги и не за количество сделанных мною добрых дел… — он кормил её ложка за ложкой. — Ты можешь любить меня безусловно, и никто не сможет занять моего места в твоей жизни, потому что не будет и не может быть у тебя другого отца в чьих жилах течёт наполнившая тебя кровь. Чистая, способная подобно кислоте растворить в себе любую… примесь. Тебя у меня никто не отнимет, как и меня у тебя, я это обещаю…

— Мистер Малфой, — в комнате появился домовик, в руках он держал письмо. — Пришло только что…

Люциус взглянул на него сперва раздражённо, после чего взволнованно уставился на протянутый эльфом конверт и ощутил разочарование… Это был ответ от спонсора.

— А что же всё-таки с той совой, которую ты отправил в лабораторию, мистер Бэгз? — насмешливо поинтересовался он, разрывая конверт и быстро пробегаясь глазами по строчкам недлинного послания.

— Её нет до сих пор, мистер Малфой, — развёл тот руками.

— Хм, — протянул Люциус. — Что ж, если она появится, дай мне знать, была ли при ней какая-нибудь записка от миссис Малфой… И закончи кормить Розу. Мне немедленно нужно в Лондон, как я и полагал…

Он встал со своего места, отбросив куклу на сиденье. Голова её неуклюже скривилась на бок. На мгновение Люциус застыл на месте, вновь взглянув на дочь. Она всё ещё не сводила с него своих удивительных светло-голубых глаз. Его глаз.

— Папочка придёт вечером, и мы поиграем во что-нибудь интересное, моя любовь, — заключил он, наклонившись и поцеловав её в лоб.

========== Глава 8. Люциус ==========

Гермиона любила варить зелья. Если и было на этой Земле что-то, что она считала своим призванием, делом в котором действительно разбиралась и была способна конкурировать с другими, имеющими отношение к этой сфере людьми, так это было зельеварение, тягу к которому, она, однако, обнаружила в себе далеко не сразу. Пока Гермиона училась в Хогвартсе и Снейп проявлял к ней не самые тёплые чувства, зелья, конечно, не вызывали у неё особого приятия. Ей нравилось их готовить, и они получались у неё довольно сносно, но она и на секунду не могла бы представить себе, что свяжет с ними, в конце концов, свою жизнь. Планы её юности, несмотря на большие успехи в трансфигурации или, к примеру, нумерологии, всегда были связаны с общественной деятельностью, работой в Министерстве и борьбой за права ущемляемых слоёв общества… Путь её, может быть, так и сложился бы, не реши она после войны вновь вернуться в свою альма-матер и, не позволь выжившему, вопреки всему, профессору Снейпу вновь войти в её жизнь.

Вхождение это, правда, было болезненным и тяжёлым. Когда Снейпу пришлось обучать Гермиону, что ему практически насильно навязала тогда МакГонагалл, он не сразу стал милым и заботливым по отношению к ней. Совместная работа их складывалась из сопротивления и бесконечных споров, а в памяти её до сих пор время от времени всплывали его едкие замечания:

— Мисс Грейнджер, я не понимаю, за что вас так любит профессор Флитвик: ваш взмах палочки больше похож на замах топора над бревном!..

Когда же у неё что-то не выходило, когда она, пришедшая в измождение от духоты подземелий, передерживала зелье или не вовремя добавляла ингредиент, голос его становился статичным и жёстким:

— Вы глупая бездарная неумеха, чьи знания заканчиваются на уровне книжных страниц и периодического везения, — он словно забивал ей в голову гвоздь. — Я удивляюсь тому, как вам все эти годы удавалось так ловко скрывать свою неуклюжесть и халатность. Вы никогда не станете кем-то значимым, все ваши заслуги кончатся на уровне школьной программы и выученной наизусть библиотеки.

Как она плакала тогда… Он испытывал её, он терзал её, он изливал на неё будто бы всю свою злость и обиду, весь яд, скопившийся в нём за его несчастливую жизнь. Она терпела всё. Она вылезала из кожи вон, дабы зелья её получались не просто хорошими, но превосходными, как он того желал, как требовал от неё. И как же скуп он был на добрые слова, когда у неё всё получалось именно так, как он хотел…

Всякий раз, когда он вот так пожирал её заживо, изводил её душу, в ушах у неё начинало шуметь. Ей было нечем дышать, но она только глубоко вбирала этот спёртый, насыщенный запахами всех возможных ингредиентов воздух его лаборатории и вновь бралась за работу.

Сейчас она уже едва ли могла бы с точностью ответить на вопрос, почему столь безропотно сносила всё это? Настолько ли сильно она стремилась сбежать от невыносимой для неё реальности? Настолько ли была охвачена жаждой помочь Снейпу справиться с его бедой, с его болезнью, которая пришла вместе с воскрешением, или же она уже тогда начала испытывать к нему сильные чувства, не позволявшие ей сдаться так просто? А быть может, первичным было вовсе не это, но, разгоревшаяся в ней внезапно и незаметно даже для неё самой истинная любовь — любовь к зельеварению — науке столь тонкой, столь многогранной, исчерпать которую, казалось, было невозможно?

Всякий раз, когда Гермиона, познавала всё новые и новые глубины зельеварения, её поражал экстаз. Она могла часами, стоя в лаборатории за котлом или сидя в библиотеке за книгами, рисовать в своей голове, а затем и на пергаменте формулы и схемы, размышлять над пропорциями ингредиентов и режимами приготовления зелий… Быть может, именно это углубление и вылечило её саму в то время, спасло от тяжёлых мыслей о прошедшей войне, о Роне, о своей жизни?