— Да, к несчастью, это была одна из причин, — кивнул тот, — однако, я вынужден просить вас, мистер Поттер, перейти сейчас от этого безусловно очень увлекательного исторического экскурса ближе к…

— Но в том-то и дело, мистер Бруствер, — прервал его Гарри, отчего лицо Кингсли померкло, — не для того ли вы тогда и изменили закон, дабы никто больше не смог избежать справедливого наказания, будь то Пожиратель или служащий Министерства? Не для того ли издали распоряжение, согласно которому палочки мракоборцев, должны были быть зачарованы отныне особым образом, дабы исключить даже малейшую вероятность применения непростительных заклятий против подозреваемых и заключённых?.. И именно поэтому, если Визенгамотом, действительно, сегодня будет принято решение отправить Люциуса Малфоя в Азкабан — я, как глава группы по поимке особо опасных преступников, непременно вынужден буду требовать аналогичного суда и для себя самого, потому как если бы это мою жену, хоть кто-нибудь посмел поставить на колени прямо у меня на глазах — уверяю вас, осечки на этот раз у меня бы точно не произошло!..

— Вот только вы больше не глава группы по поимке особо опасных преступников, мистер Поттер, — медленно выговорил Кингсли, опуская взгляд на лежащий перед ним пергаментный лист, — и если вам нечего больше сказать по существу, я бы попросил вас вернуться на своё место.

Воцарилась тишина.

Лицо Гарри вспыхнуло; Гестия Джонс поражённо уставилась на Кингсли; Гермиона машинально поднялась со скамьи, а один журналист выпустил из рук фотокамеру, и она с грохотом разбилась о мраморный пол. Гарри поднялся со стула и пересёк зал.

— Зачем ты это сделал, Гарри? — прошептала Гермиона; её трясло — она не могла поверить, что всё это происходило с ними наяву — кажется ещё совсем недавно, не далее, как полгода назад, в Годриковой впадине, они отмечали его повышение…

Он ничего ей не ответил.

— Суд приглашает следующего свидетеля, — зазвучал голос Кингсли. — Миссис Малфой, прошу вас.

Гермиона обернулась, понимая, что была совсем не способна выступать сейчас со своей столь тщательно подготовленной за последние семь ночей речью. Слова будто бы испарились из её головы.

— Давай, твой ход, Гермиона! — рука Гарри настойчиво толкнула её в бедро, и, с ужасом оглядывая эту грозную, объявшую её со всех сторон многолицую массу, она вышла вперёд, ощущая себя загнанным зверем, выпущенным на цирковую арену.

— Миссис Малфой, я прошу вас занять место свидетеля, — окликнул её Кингсли, и она рассеянно огляделась, ища стул и ощущая лишь страшную сухость в своём рту.

Взгляд её, однако, упал на Люциуса — серые глаза смотрели на неё с тревогой, меж бровей пролегла хмурая складка, и Гермионе так отчаянно захотелось разгладить её прикосновением губ, как она делала это всегда… Завтра утром она, вероятно, уже не сможет совершить не только это, но и вовсе не увидит его лица. Как и все следующие утра, долгие-долгие недели, месяцы, годы…

Гермиона вспомнила, зачем она была сегодня здесь. Она была здесь ради него, ради Розы и их прекрасного совместного будущего, которое стоило на этом свете всего… даже этих унижений.

Гермиона села на стул.

— Итак, миссис Малфой, — вновь обратился к ней Кингсли. — Суд готов выслушать вас, и напоминает, что все сказанные вами сегодня слова, также будут добавлены к вашим предыдущим показаниям, по итогу которых Визенгамот и примет решение относительно меры наказания вашего супруга.

— Хорошо, — она сделала вздох и, помолчав ещё только одно мгновенье, заговорила: — Когда три года назад, я вышла за Люциуса Малфоя замуж, то не думала, что кому-то вообще может быть до этого дело. Я просто полюбила этого сложного взрослого человека с, безусловно, очень непростым прошлым, обнаружив, что чувства мои к нему были куда сильнее плотно укоренившихся в голове предрассудков и куда прекраснее, холодной пустоты, царившей тогда в моей душе.

Возможно, впервые в жизни я позволила себе полностью отдаться на волю чувств, без оглядки не только на веления разума, но и общественное мнение, оказавшееся отчего-то столь нетерпимым, когда информация о нашей помолвке только просочилась в свет… Не знаю, помнит ли кто-то ещё из здесь присутствующих, какие грязные сплетни и отвратительные статьи появлялись о нас с Люциусом в то время?

Не то чтобы я привыкла в своей жизни к безусловному одобрению. Вовсе нет, я ведь, в конце концов, магглорожденная, что даже сейчас в определённых кругах нашего казалось бы победившего наконец дискриминацию общества, считается не самым желательным фактом. Однако я совсем оказалась не готова к тому, что искренние чувства двух людей, пусть и находившихся когда-то по разные стороны баррикад, могут вызывать у окружающих столько ярости. Бывало, я целыми днями не выходила из дома одна, не желая ощущать это лившееся на меня со всех сторон осуждение…

Но я не отчаялась. Не утратила веру в людей и в наше великое магическое сообщество, потому как, в конце концов, именно оно и позволило мне встретить Люциуса — человека который всегда и во всём поддерживал меня на протяжении этих лет. Мужа, главной целью которого было обеспечение безопасности его семьи. Отца… самого лучшего в мире, какого только может пожелать своему ребёнку любящая мать.

У них с Розой ведь очень сильная связь. Возможно даже куда более сильная, чем у неё со мной — видели бы вы, с каким трепетом она обнимает его всякий раз, стоит ему только взять её на руки!.. И оттого мне ещё тяжелее, при одной только мысли, что связь эта может быть разрушена по вине нескольких, вторгшихся два месяца назад в нашу с Люциусом жизнь людей, целью коих было её полное уничтожение!

Жили ли вы когда-нибудь с беспрестанным, свербящим у вас на подкорке чувством, что кто-то пытается разрушить столь нелегко доставшееся вам счастье, вашими же собственными руками?.. Что кто-то планомерно, день ото дня использует вас, манипулируя слабостями, играя на чувствах? Следит за каждым неосторожным шагом, только и ожидая, когда же вы наконец оступитесь, дабы накинуть на шею петлю?

Последние два месяца Люциус жил именно так. Именно он оказался единственным человеком, способным с самого начала разглядеть гадкие планы наших врагов, и мне бесконечно жаль, что, одержимая мелочными терзаниями, я не смогла внять тогда его словам… Поступи я быть может по иному, и жизнь не завела бы нас с Люциусом сегодня в этот зал.

Однако я никогда этого уже не узнаю, а потому теперь, положа руку на сердце, я могу признаться только в том, что мне абсолютно не в чем упрекнуть своего мужа! Всё что Люциус сделал в ту жуткую ночь, он сделал во имя нас, охваченный страхом за мою жизнь и жизнь нашей дочери, а потому и приговор, который вынесет ему сегодня Визенгамот, ляжет тяжёлым грузом тоже только на мои собственные плечи.

Гермиона замолчала, сглатывая острый подступивший к её горлу ком, и вновь оглядела зал. Глаза её остановились на осунувшемся лице сидящего рядом со Снейпом Драко. Губы его были плотно сжаты, пронзительный немигающий взгляд обращён на неё. Он сдержанно ей кивнул.

— Полагаю, это всё, миссис Малфой? — выдержав паузу, поинтересовался Кингсли.

— Да, — сказала она.

— В таком случае, вы можете вернуться на своё прежнее место.

И, поднявшись со стула, Гермиона выполнила просьбу министра.

— Мистер Малфой, — Кингсли обратился тем временем к Люциусу, — если вы готовы сказать своё последнее слово…

— Да, я готов, — он пошевелился в кресле, расправляя плечи. — Как я уже и сказал в самом начале этого заседания: свою вину я полностью признаю и глубоко сожалею о том, что совершил, а больше мне сказать нечего. У многоуважаемых членов Суда, полагаю, итак уже достаточно информации, дабы принять в отношении меня самое что ни на есть выдержанное решение. Однако, учитывая обстоятельства, при которых я совершил своё преступление, я бы попросил Визенгамот вынести мне наиболее мягкий приговор.