Остановился, лишь поняв, что все еще хорошо помнит смех своей ведьмы. Он снова вспомнил ярчайшие улыбки своей ведьмы. Обожжённые моющим средством кожу рук щипало и тянуло, пока он отмывался ото рта проститутки.

На шестидесятый день одиночества он очнулся с судорожно зажатым в пальцах стилетом в каком-то фургоне. Мужчина напротив уже не выл, лишь тихонечко скуля.

Работал он из рук вон плохо.

Все стены и его одежда были заляпаны кровью клиента. Выскочил из машины как чертик из табакерки, а солнце впилось в глаза острыми колючками и он не сразу увидел окруживших машину людей. Довольно большую толпу людей, смотревших на него с помесью неприязни и страха. Только он вылез из фургона, внутрь забрались трое незнакомых ему людей. Кто-то всучил ему бумажный сверток, но он уже ничего не понимал, видя перед собой лишь свой эскалейд.

Все, что он сейчас хотел — это залезть в свой кадиллак, и просто посидеть, перебирая воспоминания.

Но нашел силы завести двигатель и уехать.

Возникшее удивление при виде еще нескольких конвертов с деньгами в бардачке он сразу задавил, было все равно, когда он там успел их заработать.

На шестьдесят первый день он собрал себя в кучу и пересчитал заработанное. Только вот цифры в голове не отложились. Стопки купюр просто свалил в один пакет и сунул в шкаф на кухне.

На семидесятый день одиночества он снова получил визитку с номером. Он сразу вспомнил этот приятный женский голос, что без предисловий спросил у него, готов ли он еще поработать. На согласный краткий ответ собеседница только уточнила, точно ли готов, а то женский голос почему-то верил каким-то слухам. Названный адрес оказался ночным клубом. Услужливая память тут же подбросила ему часть воспоминаний.

Очень и очень приятных воспоминаний.

Таких приятных и уютных, что он не сдержал кривой удовлетворенной улыбки. И видать, зря только морду скривил. Стоявшие неподалеку внимательно следившие за ним два амбала очень сильно напряглись. Появившийся незнакомый парень его знал, окликнул и даже придержал дверь, приглашая внутрь. Лицо это красивой пожилой женщины тоже сразу вспомнил.

А вот кучу ненужных слов, что он выглядит отвратно и заметно сдал в весе с последней их встречи, пропустил мимо ушей.

Было похрен.

Сидевшего в подвале ночного клуба мужика он даже тронуть не успел. При виде него пленник соловьем распелся, видимо, он уже и тут успел заработать себе репутацию. Не стал ждать разрешения свалить, уехал сразу.

На семьдесят первый день обнаружил на своей кухне еще один сверток с баблом. Работодательница, не заморачиваясь, отправила кого-то забраться к нему в дом и положить заработанное на стол.

Он укатил прочь в тот же день.

Пункта назначения как такового не было. Первая же трасса повела его подальше от этого города. И еще дальше от ведьмы, чей вылезший вдруг голосок в голове ехидно наехал на него, что он совсем уж безалаберно себя ведет.

Снова какие-то заправки, какие-то придорожные мотели.

Город на пути он пропустил. Поехал дальше, не думая ни минуты.

И еще один. И еще несколько.

Еще один город встретил его холодом и плохими дорогами. Очнулся от пелены забытья, окоченевший, посреди сугробов, от стука в окно. Замотанный в шарф по самые глаза мужичок глухо спросил о его состоянии.

Он был почти в порядке.

Только было пофигу, что мужичок без спросу подцепил тросом эскалейд и в два рывка вытащил его застрявшую тачку из ямы. И было пофиг, что его волоком так и потащили до ближайшего поселения.

Он там и остался. Первый же предложенный ему домик где-то в самых ебенях сразу купил за наличку. В этом же поселении оставил на сохранение свой эскалейд, взамен приобрел пикап. Эта тачка видела и лучшие времена, но была послушной и надежной. Да и дорогу от его домика до поселения лучше держала, чем его навороченный понтами кадиллак.

На восемьдесят девятый день одиночества он сидел напротив печки в своем новом доме и бездумно таращился в огонь. Местные его почти не трогали, из банальной вежливости здороваясь, когда он спускался за продуктами.

На сотый день он начал с ней мысленно разговаривать.

И ведьма ему даже отвечала, тыча ему на мелочи. Обустраивался на новом месте, послушно выполняя поручения тихого любимого голоска в своей голове.

И начал оттаивать.

Голоса в голове ему почти хватало. Ее голос даже как-то пнул его посреди дня из дома и отправил его в деревушку. Голос ведьмы заставил его сорваться из своего убежища и добраться до поселения, двигал его ногами и телом, сажая за барную стойку местного бара. Накачался он знатно, но голова была до изумления ясной, потому что прекрасно видел творящееся вокруг него оживление, даже уловил пару фраз, брошенных вскользь, о том, что он, наконец, осчастливил местных своих присутствием. Правда, сказавший это местный егерь был доброжелателен, миролюбиво отсалютовав ему пивной банкой. Пожилой индеец-бармен, хозяин заведения, только буркнул вполголоса что-то резко этому парнишке, и тот сразу помрачнев, смылся.

Уже сидя дома перед печкой, он прислушался к себе и понял, что голосок в голове не просто его хвалит, но и разрешает ему удовлетворить себя. Немного шокированный осознанием, что все это время он даже и не помышлял об онанизме, с нескрываемой радостью разделся догола.

Остановился через многие часы от дичайшей боли между ног. На радостях чуть кожу себе на члене не содрал. Но похвала в голове его успокоила.

Ведьма был им довольна.

После с подачи нежного ласкового голоса он каждую неделю один вечер проводил в баре. Наблюдал за протекающей мимо жизнью безразличным свидетелем. Местную потасканную единственную проститутку просто угощал выпивкой, но сразу дал понять, что она его вообще не интересует. Парочку местных же геев прогнал сразу, сжав перед носом каждого кулаки, едва те осмелились подсесть к нему за столик. Те лишь, лепеча извинения, испарились, и больше к нему не приставали, изредка маяча где-то на краю обзора.

А вот с егерем, что ехидничал в первый вечер, он почти подружился. Даже радиостанцию приобрел с его подачи, мол, чтобы если что, связь хоть какую-то с поселением и другими егерями иметь.

Его почти никто не трогал, иногда мимо кто-то пробегал, что-то спрашивал. Он лишь наблюдал за людьми и слушал голосок в своей голове, мысленно ему отвечая. Даже умудрился заметить, что его новый друг в весьма натянутых отношениях с другим егерем.

Женщиной егерем. Весьма видной так-то женщиной.

Даже ведьма в его голове отметила, что несмотря на все слои одежды, эта женщина-егерь была весьма и весьма неплоха. И, наверняка, как спец в своем деле она была отличным, неспроста перед ней даже местный шериф расстилался.

Но вот его новый друг был с ней на ножах, хотя эта женщина-егерь была со всеми предельно вежлива и учтива. Правда она же и отвечала своему коллеге неприкрытой ненавистью и максимальным ехидством.

Ведьма в его голове даже предположила, что может, эти двое друг к другу неравнодушны как-то по-особому.

В один свой вечер посиделок увидел, как его новый друг, надравшись до синих коней, пристал к вошедшей коллеге. Конфликт разгорелся уже через десять секунд и выпитый алкоголь не помешал ему подскочить к другу и оторвать его руку от воротника парки женщины.

Но врезал ему сам.

Ибо нехрен по пьяной лавочке на баб лапы поднимать.

Правда, от женщины-егеря он ни слова не услышал в благодарность. Лишь странно на него глянула, но кивнула, мол, заметила, увидела, взяла на заметку.

Ведьма в голове замолчала после надолго. Неделю молчала, пока он снова не спустился побухать.

Женщина-егерь уже сидела за баром и потягивала что-то. Едва он увидел эту женщину, голос в голове надрывно заорал. Голос ведьмы в голове с невыразимой тоской и отчаянием орал на него, что он тупица и должен немедленно подойти к этой женщине-егерю, чьего имени даже не удосужился узнать. Он уже повернулся в сторону бара, намереваясь действительно подойти и завязать хоть какой разговор.