— Хорошо, — Ева согласно кивнула. — А что мне делать сейчас?

— Иди, успокой Фелис. Она, как я полагаю, сейчас на взводе. Я буду поздно, так что не стоит меня ждать.

— Ладно.

Он ушёл так быстро, что Еве на миг показалось, словно здесь никого и не было, — лишь она и пустой тёмный коридор. Тело пробила нервная дрожь, и это было последним проявлением напряжения, что весьма быстро ушло в глубины сознания, оставив после себя лишь лёгкую дезориентацию. Сложно было собрать мысли воедино и настроить себя на то, что следующие часы ей придётся провести в нервных беседах с Фелис.

Приняв душ и сменив одежду, Ева ощущала себя гораздо лучше. Она мельком взглянула на бушующий за окном ветер и, прихватив сотовый, побрела на поиски Фелис. Дом, словно замер, он опустел, из-за чего представлялся гораздо больше. Казалось, что коридоры вытягивались и становились длиннее, а повороты заводили в тупик. Пол поскрипывал от шагов. Ева пыталась быть тише, но она начинала нервничать, когда находила очередную пустующую комнату. Фелис не оказалось ни в спальне, ни на террасе, ни в гостиной на втором этаже.

Ева обошла добрую половину дома, после чего спустилась на первый этаж в надежде найти кого-то из прислуги и спросить о Де Луке. Она пересекала холл, когда увидела мелькнувший в окне силуэт. Присмотревшись, Ева поняла, что это Фелис — она стояла на террасе у парадного входа и, по всей видимости, выпускала пар с помощью сигареты. Выйдя на улицу, она ощутила, как стремительный порыв ветра прокрался под одежду и обдал холодом тело. Кутаясь в тонкую накидку, Ева подошла к Фелис и стала рядом. Де Лука тоже не обременила себя тем, чтобы прихватить верхнюю одежду, — на ней была вязаная кофта, что едва ли спасала от холода в такое время. Одного взгляда в опустевшие глаза хватило, чтобы осознать, — Паоло рассказал ей о взрыве. Ева не стала ничего говорить — она взяла из лежащей на широких перилах пачки одну сигарету и прикурила, вдохнув обжигающий дым. Фелис смерила её коротким безразличным взглядом и продолжила всматриваться вдаль.

Это был один из тех моментов, когда тишина не казалась чем-то обременяющим и давящим, а холод приятно освежал, отвлекая от зациклившихся на тревогах мыслях. Никого не заботил ветер и лёгкая ледяная морось, что должна была вскоре превратиться в настоящий снегопад. Молчание оказалось заразительным, а потому Ева быстро забыла все слова, все утешительные речи, что она подготовила. Она докурила сигарету и ощутила, что её лёгкие — ранее чистые от никотина — были едва ли готовы к такому испытанию на прочность. Горло горело от дыма, и Еве захотелось выпить чего-нибудь холодного. Глянув на Фелис, она подступила на шаг ближе и положила руку ей на плечо.

— Пойдём в дом.

— Ещё немного… — выдохнула Фелис.

— Ещё немного и ты здесь окоченеешь, — Ева коснулась её холодной кожи и едва не одёрнула руку. — Покурить можно и в доме.

Тлеющий окурок полетел в пепельницу. Фелис последовала за Евой, словно безвольная кукла — без единого слова или жеста протеста. Только в доме она ощутила, насколько замёрзла. От контраста тело пробило дрожью, а кожа запылала. Ева повела её в гостиную, где усадила на диван и укутала тёплым пледом. Ей самой бы не помешала доза теплоты, а потому, обнаружив небольшую коричневую кнопку вызова прислуги, Брэдфорд без раздумий нажала её. В скором времени к ним пришла Сандра — горничная, которая когда-то показывала их с Джеймсом комнату.

— Можешь принести нам две большие чашки чая и ещё один плед?

— Sì, синьора, — Сандра учтиво улыбнулась. На секунду она задержала свой взгляд на Фелис и хотела было спросить, не нужно ли ей что-нибудь, но одёрнула себя и покинула комнату.

Ева какое-то время смотрела ей вслед, задумываясь о том, насколько же большой этот дом и какой расторопной нужно быть, чтобы успевать домчаться сюда из противоположного его конца так быстро. От мыслей её отвлёк шорох ткани где-то сбоку. Фелис устроилась удобнее на диване, скрестив ноги, и теперь она казалась немного живее. От тепла её щеки раскраснелись, а растрёпанные ветром волосы, наконец, улеглись в некоем подобии причёски. Ева наблюдала за тем, как Де Лука постепенно приходит в себя и пыталась подобрать подходящие слова, чтобы начать их разговор. Однако ей не пришлось долго изматывать своё воображение — Фелис заговорила первой:

— Давно я не чувствовала себя так паршиво.

— Это с непривычки, — Ева до конца не понимала, о чём именно говорит: о сигаретах или о взрыве.

— Паоло убил бы меня, узнай он, что я опять курила.

— У тебя был весомый повод, — оправдание было скверным, но правдивым. Ева никогда не видела особо успокаивающей силы в сигаретах — они увечили её лёгкие, и этого было достаточно, чтобы прекратить это медленное никотиновое самоубийство. Однако в редкие моменты отчаяния Брэдфорд всё же замечала, как тело требует этот наркотик, и, порой, она поддавалась на этот призыв.

Фелис смотрела на неё с недоумением — она свела брови на переносице и слегка прищурилась, выглядывая из-за большого серого пледа. Ева подумала, что сейчас она чертовски похожа на ребёнка, который пытается понять нечто не вяжущееся с его юным мировоззрением.

— Ты выглядишь спокойной, — изрекла Фелис.

— Одним взрывом меня не напугаешь, — Ева пыталась предать своему голосу уверенности, чтобы не было слышно той откровенной лжи, которая предназначалась для Фелис. Она чертовски взволнована, о да. Господи, да час назад она была на взводе и чуть не врезала Фелис из-за собственных нервов! Сейчас то, что происходило в городе, казалось страшным суматошным сном, который понемногу отступал.

Когда пришла Сандра и принесла чай, разговор перешёл от медленного, тягучего перебрасывания фразами к более уютной, успокаивающей беседе. Фелис согрелась и сбросила с себя плед. Она умастилась, закинув ноги на диван, и медленно пила горячий чай, посматривая на Еву.

— Знаешь, — говорила Фелис. — Ты права, я отвыкла от всего этого. Уже столько лет не было никаких перестрелок и взрывов, словно всё это вдруг вышло из моды.

— Нет, — Ева отрицательно замотала головой, — думаю, просто Паоло умело уворачивался от чего-то подобного. Не зря же его прозвали «пацифистом».

— То, что он не любит присутствие на перестрелках и разного рода бойнях, не значит, что он не готов устроить их тогда, когда это необходимо. Паоло никогда не был против насилия, он лишь считал его крайней мерой.

— Думаешь, он ошибался?

— Я не знаю, — пожала плечами Фелис. — Тот, кто это всё устроил, полагаю, рад тому, что однажды Паоло не решился его прикончить.

— То есть? — Ева с непониманием уставилась на Фелис. — Паоло знает подрывника?

— Он знает того, кто затеял все эти митинги, — ответ был коротким и вполне безразличным.

— И кто это?

Фелис покрутила в руках опустевшую чашку, отставив её на стол. Она медлила — настраивалась перед ответом или размышляла о чём-то отстранённом, и Еву это слегка выводило из себя. Она понимала, что подступила к условной черте понимания, которая перевернёт её взгляд на всё, что произошло в Сицилии. Это была тонкая и весьма нечёткая грань — её можно было перепрыгнуть и умчаться вдаль на гребне предрассудков и собственных домыслов, но Ева предпочитала слушать и плыть по течению, а не бежать по волнам. У Фелис было несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, но ей было достаточно и этого. В конце концов, жизнь не так часто подбрасывает время для размышлений и терпеливых людей, которые готовы ждать.

— Тони Фальконе — его старый знакомый и бывший друг, — заговорила она. — Они познакомились ещё детьми: их отцы были партнёрами, и, когда семья Фальконе перебралась на Сицилию, Паоло и Тони часто проводили вместе время. Они стали хорошими друзьями, почти как их родители. Всё было отлично до того, как отца Паоло убили. Говорят, Гвидо Де Луку предали его же люди, подставив под пули после очередной сделки с местными. Паоло был тогда ещё очень молодым — он как раз поступил в Рим на фармацевта. Ему пришлось вернуться к матери на Сицилию и в ускоренном темпе научиться руководить всем бизнесом отца. В этом ему помогал Энрике Фальконе, что управлял предприятиями Гвидо после его смерти. Спустя какое-то время — год, а может и больше — после того, как Паоло унаследовал бизнес отца и стал его руководителем, он почти полностью разорвал связь с Фальконе, как, впрочем, и со всеми бывшими партнёрами Гвидо. Энрике был горд, он не стал упрашивать Паоло, лишь сказал, что должен забрать своё. «Своим» он считал несколько сотен гектаров земли вблизи Палермо, где планировал построить свои заводы. Сейчас на том месте стоит стройка, на которой сегодня произошёл взрыв. Суд ещё не успел закончиться, когда Энрике нашли мёртвым в своём офисе в Монделло. Причину смерти не разглашали, но, скорее всего, это был яд. После смерти отца Тони пришёл к Паоло и заключил с ним сделку, по которой вся Сицилия разделялась на несколько зон влияния, в границах которых размещались их предприятия. До недавних пор всё было спокойно, но теперь, когда началась стройка, Тони словно слетел с катушек. Он стал агитировать не только инвесторов, но и население острова против завода. Возможно, Паоло просто не хочет замечать этого, но, мне кажется, что Тони Фальконе всё ещё мстит за смерть своего отца.