Когда чемодан уже был закрыт, а в номере не осталось ни единой вещи, что принадлежала бы Еве, она вышла в гостиную и стала ждать Мориарти. Новостной канал всё ещё вещал о последних событиях недели, вроде всеобщей истерии по поводу наступающего Рождества, обвала на бирже или сильного грозового фронта, и она уже потянулась к пульту, чтобы переключить на нечто менее информативное и более успокаивающее, когда увидела репортаж из Миланского аэропорта. На экране была панорама взлётной полосы, после чего заговорил диктор. Вчера, около восьми часов вечера, в аэропорту Мальпенса взорвался частный джет, что только сел на посадку. Все пассажиры, включая экипаж, погибли. В репортаже сказано, что самолёт принадлежал американскому архиепископу Ленни Марино, который прилетал с частным визитом в Италию. На этом Ева выключила телевизор и молча подошла к балкону, с которого открывался невероятный вид на объятый сумерками Рим. Позади послышались шаги Мориарти, который, спустя несколько секунд, встал рядом с ней и взглянул на панораму вечерней итальянской столицы.
— Ты всё-таки убил Марино, — лёгкая досада в голосе Евы позабавила Джеймса.
Он ответил не сразу — выждал несколько секунд, после чего изрёк:
— Да. И на очереди наша дорогая Беатрис с её приёмным сыном. Но они не должны тебя больше беспокоить.
— Куда мы на этот раз летим? — спросила Ева, глядя на Джеймса.
— На старую добрую Сицилию.
Комментарий к Глава 4. Рим
[1] Камерарий - одна из высших придворных должностей при Святом Престоле.
[2] “The Boston Globe” - американская газета, наиболее известная своим расследованием фактов растления малолетних со стороны католических священников.
[3] “Nightcall” - широко известная композиция и одноимённый альбом французского диджея Kavinsky. Звучала в фильме “Драйв” 2011 года.
[4] “Messaggero” - самая популярная римская газета.
[5] Карабинеры - один из четырёх видов Вооружённых сил Италии, наряду с Сухопутными войсками, Военно-морскими и Военно-воздушными силами страны.
========== Глава 5.1. Сицилия ==========
“Не уходи безропотно во тьму,
Будь яростней пред ночью всех ночей,
Не дай погаснуть свету своему!”
- Дилан Томас
Они выбрались из объятого послерождественской негой Рима с небольшим опозданием. Казалось, что в это время вся страна застыла и переводит дыхание после недавних взрывов и скандалов. Отголоски памяти о Ленни Марино и ордене «Исход» мелькали редкими заголовками на страницах итальянской прессы, и Ева скрупулёзно читала каждую статью. Она не находила ничего интересного в том, чтобы следить за тем, как постепенно всё наследие этой шайки, включая их негласного лидера, рушится с эффектом домино, — её просто не отпускали мысли о том, что те люди всё ещё имеют какое-то влияние и совершенно немыслимым образом смогут найти её. Это была эдакая навязчивая дотошность, которая очень некстати накатывала на Еву.
Отвлекала только усталость, что заставила Брэдфорд отсесть подальше от окунувшегося в рабочую рутину Мориарти и попытаться хоть на несколько мгновений отключиться. У неё была своя старая методика, что выработалась ещё в студенческие годы и помогала не спать сутками, пока Ева корпела над очередным докладом, совмещая это с неформальной стажировкой в Форин-офисе[1]. Ей стоило отключиться и отвлечься от всего на пятнадцать минут — ни больше ни меньше. Мозгу хватало этого времени, чтобы обнулиться и вновь начать обрабатывать информацию. Долгое время эта дрёма на грани сна была настолько привычной для Евы, что она едва не забывала о том, чтобы поспать чуть дольше обычного. Сейчас она сидела в другом конце салона — почти у хвоста — и всматривалась в мелькающие по ту сторону иллюминатора облака. Они проносились сперва отчётливыми белыми полосами, но затем смешались воедино с синим небом и ярким солнечным светом, постепенно превращаясь в тёмную пелену. Ева отключилась быстрее, чем предполагала.
Ей снился сон — он проносился мимо неё подобно набравшему скорость локомотиву, сотрясая сознание. В окнах этого поезда мелькали разные картины. Сперва это был зал, полный людей, — все они веселились и жеманно друг другу улыбались, играла викторианская музыка, а со стороны небольшой сцены-подиума доносился звучный мужской баритон, который завлекал и немного завораживал своим лёгким французским акцентом. Никто, кроме него, не мог так выговаривать слово «мир» — это был не слюнявый картавый юнец, что натаскался по английскому в частной школе, — тот мужчина точно знал, как и что он говорит. Уверенность отражалась в его взгляде. Джулс Клеман выглядел угрожающе хорошо в зените своей славы. Он сказал свои прощальные слова, и Ева не была уверена, правильно ли она расслышала их, — её не было, когда он говорил свою торжественную речь. В этот момент она была двумя этажами выше — меняла спасительные пилюли на яд, что должен прикончить Клемана раньше, чем тот успеет подумать о боли. Она сейчас была невидимым фантомом, что следовал за этим мужчиной, когда тот спустился со сцены и пошагал вверх по тёмной лестнице. Ева так и не смогла зайти в комнату — дверь захлопнулась перед глазами, и её отбросило назад взрывной волной — на лице ощущалось прикосновение пламени, но оно быстро прошло. На смену ему пришёл холодный ветер, что принёс прямиком в руки обугленный клочок бумаги.
Поезд проехал ещё одну станцию, и за окнами вагона показалась новая картина — большой зал с длинным обеденным столом, от которого так и веяло излишним пафосом, и сидящие по разные его стороны люди — она сама и «Мраморный король», Ларс Труман, что с непоколебимым спокойствием попивал вино и беседовал с ней так, словно это было обычное дело. В один миг вместо вилки в руке Евы оказалась холодная рукоять револьвера. Палец непроизвольно нажал на курок, и пуля мгновенно настигла свою жертву. Ева ощущала, как погружается всё глубже в этот сон, — она чувствует боль и страх, что возникали в сознании так же спонтанно, как все те образы, что она сейчас видит. Её отбросило назад, к тому самому мчащемуся поезду невероятной обратной отдачей, что давал револьвер.
Ева не хотела видеть окончание сна, она уже чувствовала мерзкий запах серы и видела, как всё вокруг погружается в пелену. Она сделала несколько рывков, старательно пытаясь выйти из этого ада, и, только когда языки пламени замелькали в белом тумане, образуя искривлённую фигуру креста, Ева пробудилась.
Она открыла глаза, и приглушённый свет в салоне больно резанул по сетчатке. Когда Ева немного привыкла к осветлению, то сделала первую вещь, о которой смогла подумать, обернулась назад и взглянула вглубь салона — туда, где сейчас мирно спал Джеймс. Он, наверняка, тоже устал, а потому немного пренебрёг свободным временем и позволил себе отдохнуть. Размяв затёкшую шею, Ева решилась встать со своего места и пойти туда, где её обычно ждали длинные, не в меру безумные речи её босса. Она была уже на полпути к месту напротив Джеймса, когда ощутила подступающее негодование. Всё казалось столь странным и сюрреалистичным, что Ева невольно поймала себя на мысли о том, что это не взаправду. И тут её взгляд наткнулся на небольшое мерцающее нечто, висящее прямо на двери в кабину пилота. Ева медленно пошагала вперёд, не обращая внимания ни на что, кроме странного квадратного предмета, так похожего на небольшую ламинированную табличку, которой там точно не должно было быть. Вещь эта оказалась, на первый взгляд, вполне себе обычным снимком, сделанным на старенький Полароид. Странность была лишь в том, что на нём были запечатлены они с Мориарти — стоящие предельно близко в тени собора Святого Петра. На обратной стороне было написано: «Надеюсь, я тоже смогу тебя удивить. Кажется, ваш пилот немного устал от жизни…». Ева в одно мгновение отбросила записку и распахнула дверь. Пилот, сидевший за штурвалом, прислонился к консоли и с мёртвым взглядом взирал в пустоту. Из его рта вытекала кровь, а внизу валялся стаканчик с пролитым кофе. Ева не успела понять, как самолёт резко начал терять высоту и наклоняться вперёд. Поток воздуха отбросил её в конец салона, но она не ощутила боли — лишь лёгкое касание невесомости, что знаменовала скорое столкновение с землёй.
