— Кто это? — спросил Моран, указывая на фото.

— Местные филантропы, — ответил Мориарти, откладывая фото обратно в шкаф. — Те, у кого Он отобрал это поместье.

— Зачем хранить всё это? — со смесью отвращения и искреннего непонимания поинтересовался Себастьян.

— Марк всегда любил трофеи, венчающие его победы. Он даже пытался превратить тебя в один из них.

Они расположились на креслах у широкого окна, из которого сейчас была видна лишь тонкая полоса международной трассы, подсвечиваемая стройным рядом дорожных фонарей. Джеймс пил двадцатилетний бурбон, а Себастьян курил свою, возможно, действительно последнюю сигарету.

— Ева говорит, он чуть не убил её на Сицилии, — отозвался Моран после пары затяжек.

— В случае с Марком можно сказать, что ей повезло.

Себастьян замер с сигаретой в руке, глядя на Мориарти, который словно стал ещё более напряжённым при упоминании Дауэла. Он мало что знал об их общем прошлом — Моран никогда не вдавался в детали, даже когда Мориарти однажды среди ночи набрал его номер и тоном, что не терпит возражений, попросил прикончить того консерватора Броуди, что когда-то давно хотел подставить Дауэла и отправить на пару десятков лет в Пентонвиль. Он просто делал, созидая, как прежде крепкий союз трещит по швам благодаря браваде Дауэла и упрямству самого Мориарти.

И вот теперь, когда с момента окончания их с Джеймсом сотрудничества прошло больше восьми лет, ему столь странно было наблюдать, как Марк с переменным постоянством мелькает в их жизни, зачастую делая это без какой-либо личной выгоды. Моран знал, тема семьи если не табуирована, то весьма неприятна для Джеймса, из-за чего у него давно уже возник резонный вопрос:

— Она ведь не знает, кто он на самом деле?

— Нет, — без промедлений ответил Джеймс.

— И ты не спешишь ей рассказывать.

— Не вижу в этом никакой надобности, — сказал Джеймс, отпив немного бурбона из своего стакана. — Ева — смышленая, но уж больно сентиментальная личность. Она живёт крайностями, и в этом её главная слабость. Чем меньше она знает, тем проще нам с ней работать.

Эта мантра была знакома Себастьяну ещё с момента начала их с Мориарти сотрудничества. Своеобразная вариация на тему «меньше знаешь — крепче спишь» была лишь частью его сомнительной идеологии — важной частью, стоит сказать. И это вполне понятно. Джеймс никогда не отличался чрезмерной открытостью, особенно, когда дело касалось работы. Но сейчас Моран был уверен — его привычные выпады ничто иное, как банальное оправдание, завёрнутое в не самую заурядную упаковку.

— И поэтому ты врёшь? — переспросил Себастьян. — Не хочешь спугнуть её правдой?

— Мне нужен рассудительный спутник.

— Чушь, — возразил Моран.

Мориарти взглянул на него с легким замешательством.

— Что?

Себастьян лишь нервно хмыкнул и потушил свою недокуренную сигарету о небольшую античную вазу, которую ему было совсем не жаль.

— Тебе никогда не нужны были спутники в этой дурацкой поездке, — продолжил Моран. — Ещё тогда, в Британии, я спрашивал себя — на кой-чёрт ты затеял этот цирк с отбором. Зачем было так утруждаться, подбирая нужную кандидатуру на роль того, кто будет обычным пушечным мясом? Но ответ был слишком простым, чтобы осознать его, — он сделал небольшую паузу, рассматривая странный узор на деревянном столе, что разделял их. — Тебе просто скучно. Одиночество настигает лучших из нас, и даже человек вроде тебя не сможет его избежать.

Молчание, с которым Мориарти вслушивался в его слова, казалось непривычным, словно ему и вправду не было, что сказать. Моран знал, его слова в своём большинстве прошли мимо этого упрямого идиота, но у него было слишком мало времени, чтобы истратить его на бессмысленное молчание.

— Ждёшь откровений? — с издёвкой осведомился Джеймс после того, как Себастьян умолк.

— Не думаю, что ты на них способен, — Моран усмехнулся. — Я просто хочу, чтобы ты перестал смотреть на всё происходящее с высоты своего эго и принял очевидный факт.

— Какой же?

— Ты привязался к Еве, — эта простая фраза была чем-то большим, чем констатацией факта, — для Себастьяна она означала собственное ментальное поражение. — Не знаю, насколько сильно и долго ли это продлится, но пока ты не нашёл себе новое безумие, пообещай заботиться о ней.

Мориарти, с подозрительным прищуром наблюдавший за ним всё это время, вдруг вздёрнул бровь и спросил своим язвительным тоном:

— Что это, Себастьян? Прощальная речь?

— Напутствие, — просто ответил Моран. — На случай, если нам не удастся завтра поговорить.

И, не смотря на игривый тон беседы, они оба понимали, что это было сказано всерьёз.

***

Тучи сгущались над Женевским озером. Гасан уже вторые сутки пересекал бескрайние просторы швейцарской провинции, время от времени останавливаясь, чтобы пополнить запасы антибиотиков и отоспаться после тяжелой дороги. Машина, которую он раздобыл у тех венгерских парней, чьи тела сейчас мерно разлагались в лесной чаще у подножья моста Мегьери, пока не подводила. Старая малолитражка ехала вдоль прибережной трассы на скорости куда выше положенной. Всё шло по наспех скроенному плану. Сперва было несколько дней на восстановление сил в Венгрии, что растянулись едва ли не на неделю. Затем Австрия, которая далась ему тяжелее, чем предполагалось, — каждый день там приходилось делать длительные привалы, запивая пульсирующую боль ударной дозой антибиотиков. Сейчас же, спустя двое суток, что он провёл на трассе Е62, оставалась всего пара часов, до того, как Гасан пересечёт черту Женевы.

Проезжая мимо побережья здешнего озера, Асад мельком поглядывал в сторону тех посёлков, что раскинулись на его скалистых берегах. Он знал, где-то там, в паре миль от него, в своей вилле сидит Зейд Асад, который когда-то давно стал отцом для него — молодого парня, что слишком рано потерял своих родителей. Глядя на водную гладь, Гасан думал о детстве. В памяти непрерывным потоком сменялись картины из прошлого:

Вот он — маленький мальчик, лет восьми, не больше, бегущий навстречу отцу — настоящему отцу, что только-только вернулся со службы у Асада. Наиль Имам — так его звали. Гасан помнил это имя так же хорошо, как он помнил большие тёплые ладони, что крепко обнимали его, и тихий, вечно спокойный голос, которым папа рассказывал ему давние легенды о предках. Для мальчика отец был всем миром — величайшим мудрецом и храбрым воином, защитником и иконой, чем-то большим, чем сам бог, в которого Гасан никогда на самом деле не верил.

И вот на улице темнеет. Отец собирает их с матерью за столом и заводит долгие беседы о его, Гасана, будущем. Он говорит, что хорошо бы отдать его в приличную школу, туда, где ещё не бомбили, туда, где спокойно. А потом — армия, ну конечно. Ведь нельзя стоять в стороне, когда страна погибает под гнётом чьих-то амбиций. Мать всё кивала, а Гасан думал, как бы поскорее ему выбраться из кухни, а затем — на улицу и прямо до садов, где его должна ждать Инас с её новым другом — щенком ретривера по имени Джек.