Под конец ужина отец, как обычно, потрепал его по голове и приказал слушать мать, иначе это ну совсем не годится. Он всегда пытался быть строгим, иной раз даже крикнуть мог, но никогда не смел даже замахнуться ни на него, ни уж тем более на маму. Наиль Имам хотел воспитать сына достойным человеком, вечно указывая на своего босса («Брата, Гасан») и приговаривая: «Смотри на господина Асада и учись у него тому, чему я сам не могу тебя научить. Он — достойный человек».
Знал бы отец, что этот достойный человек однажды сведёт его в могилу.
Гасан резко свернул на одном из перекрёстков, чем едва не поспособствовал, как минимум, трём авариям. Позади слышались завывания клаксонов, рёв моторов и сдержанный немецкий мат, но ему уже было плевать. Гасан мчал вдоль побережья, минуя Лозанну, а вся какофония из громких звуков смешалась в уме с горькими воспоминаниями и превратилась в хлопок выстрела. В глазах на миг потемнело от воспоминаний.
Это был его десятый день рождения. Мама обещала приготовить его любимую курму из утки[2] и сладкий фирни[3] на десерт. Целый день она возилась на кухне, пока папа был на работе, а сам Гасан носился по двору в поисках ключей от отцовского мотоцикла, который совсем скоро («Когда ты будешь хотя бы до педалей доставать») станет его. Сегодня он мог не обходить курей, мог не подкрашивать ограду и даже не носил воду из источника. В этот день Гасану можно и нужно быть тем, кем он, в сущности, и являлся, — ребёнком.
Вечером, когда стол уже был накрыт, а по кухне разносились ароматы тимьяна и кардамона, которые мама добавила к утке, Гасан, как и в любой другой день, сидел на подоконнике и ждал отца, задорно болтая своими по-детски короткими ногами. Тьма уже поглотила пригород Кабула, и Гасан смиренно ждал, рассматривая мерцающие огни, что то вспыхивали, то гасли где-то поблизости города. Они напоминали ему фейерверки из книжек, которые ему показывала Инас.
Затем перед их домом остановилась машина. Он помнит ужас, что отпечатался на лице отца, когда он вбежал в дом и приказал матери собирать вещи. На город должны были сбросить бомбы. Огни вдалеке оказались вовсе не фейерверками — это были залпы из пулемёта, что сейчас решетили здание военного комиссариата. Маленький Гасан смотрел на своих испуганных родителей и не мог понять, что же будет с ними дальше. Он нервно поглядывал на мерцающие вдали огни и едва не упустил того мгновения, когда отец остановился, бросив на пол сумку с вещами, и присел рядом с Гасаном.
— Беги в машину к Саиду, — приказал он. — Там безопасно. Мы скоро придём.
Уже сидя в салоне джипа, он слышал звуки выстрелов, что прогремели где-то поблизости. Хлопок — и отец валится на землю. Ещё один хлопок — и напуганная мама падает замертво рядом с ним. Гасан плачет, он кричит Саиду, чтобы тот выпустил его из машины, чтобы позволил вернуться к родителям, но тот лишь закрывает двери за замок и трогает, увозя его к Зейду Асаду — туда, где никогда не бывает безопасно.
Рёв мотора набатом звучит в мыслях, и Гасан сильнее сжимает руль. Он выпивает ещё две таблетки новокаина, пока минует Ньон — последний большой город на пути к Женеве. Легче не становится. Тело привыкло. Останавливаясь в пробке рядом с Коппе, Гасан падает лицом на руки, что сжимали руль, и крепко зажмуривает глаза. В бардачке лежит армейский Глок, и на миг он ощущает непреодолимое желание поднести его холодное дуло к виску и закончить эту пытку.
Но звуки выстрелов не отпускали его, и Гасан вспомнил Её — девушку, что отняла у него самого дорого человека в этом грязном жестоком мире. Ева Брэдфорд сейчас, наверняка, счастливо коротает дни до саммита, надеясь на то, что всё пройдёт так, как ей того надо. Её дружок Себастьян Моран, о котором он разузнал не так давно, тоже там. Гасан убьет их всех — вздёрнет на ближайшем столбе, как это когда-то делал со своими врагами Асад. И уже только ради этого прекрасного зрелища умирающей в агонии Евы Брэдфорд стоит пожить ещё несколько часов.
***
Утро перед саммитом выдалось пасмурным и на удивление ветреным. Весь шарм французской провинции поник под давлением тяжелых дождевых туч, что широкой полосой рассекали небо над швейцарской границей. Женева, опоясанная со всех сторон альпийскими склонами, нашла своё место на небольшой равнине у самого берега одноимённого озера. Низкие дома в традиционном швейцарском стиле, с лёгкими нотками французского изыска, что были видны с холма на въезде в город, разделяли ровные, словно под линейку улицы, а вдали, прямо у берега, из воды вырастал неимоверной высоты фонтан — местная визитная карточка. Себастьян бывал в Женеве, но никогда прежде не находил её столь угрожающе прекрасной, как сейчас — в это пасмурное весеннее утро, когда солнечный свет преодолевал преграду из грозовых туч и редкими лучами освещал округу.
На въезде были пробки — без этого не обходилось ни одно важное политическое событие в Европе. Моран медленно тащился вперёд, минуя десятки светящихся знаков с очевидными словами «Stau-Embouteillage- Ingorgo»[4], которые означали лишь одно: в ближайший час им не выбраться из этого столпотворения машин. Ева ехала позади — через три машины, если быть уж до конца точным. Идея разделиться принадлежала ей и имела под собой весьма веский аргумент. Асад вполне вероятно мониторил трафик вблизи Женевы, и, если его люди вычислят кого-то одного из них, у второго ещё останутся шансы выбраться. Мориарти назвал это решение рассудительным, а Моран без лишних слов согласился, поставив лишь одно условие, — он будет впереди.
Ещё одним предложением Евы было настроить оборудование перед отъездом, а потому теперь Себастьян постоянно тянулся к уху и поправлял небольшой наушник, который то и дело отвлекал его своим тихим жужжанием.
«Что там у тебя?» — спросил до боли знакомый голос в динамике, когда машины впереди стали ускоряться.
— Проезд открыли, — ответил Моран, трогаясь с места.
На самом въезде его настигла странная, иррациональная паранойя. Себастьян всё глядел по сторонам, присматриваясь к полицейским, которые регулировали движение скопившегося потока машин. Каждый из них мог оказаться тем самым человеком Асада, который при первом взгляде на него или Еву выудит спрятанный за поясом пистолет и без промедления выстрелит.
К счастью для них с Брэдфорд, всё прошло как никогда гладко. Миновав последний пост полиции, Себастьян выдохнул с облегчением и, глянув на электронную карту, сказал:
— Нам направо.
«Я помню», — ответила Ева.
В зеркале заднего вида он заметил её серую Ауди, сворачивающую за ним в один из узких проулков. Здания, что находились здесь, были в аварийном состоянии и подлежали сносу, исходя из того, что говорится на официальном сайте женевской мэрии, а потому единогласно было решено разместить Еву со всем её оборудованием здесь — в квартале от посольства.
Оставив машину на обочине прямо напротив входа, Моран вышел из салона и подошёл к Еве, что как раз припарковалась в соседнем проулке. На плече у неё болталась сумка с ноутбуком и какими-то передатчиками, которые им, по просьбе Брэдфорд, прислал Дауэл. Моран никогда не вникал в детали Евиной части плана, он, в любом случае, ни черта не смыслил в этих шпионских приспособлениях и длинных терминах, что буквально знаменовали всё её существование последние несколько лет. У них с Брэдфорд всегда были разные спектры обязанностей — она занималась технической частью работы, делала расчёты, изучала локацию и прорабатывала план, в то время как Моран занимался воплощением всех этих, временами, запутанных идей в жизнь — искал людей, деньги, оборудование и, порой, (как в деле с Женевой) сам становился частью этого налаженного процесса. Сейчас же его участь во всём подготовительном процессе операции сократилась к помощи с установкой оборудования. Он вызвался донести все Евины приспособления к небольшой пустынной комнате на третьем и последнем этаже заброшенного дома и даже услужливо разложил найденные в поместье небольшие стол со стулом, за которыми будет работать Брэдфорд.
