— Вытащи её! — рыкнул Асад, когда девушка в который раз полезла к нему со своими медицинскими принадлежностями. — Только на этот раз по-настоящему! — она судорожно кивнула и, спустя мгновение, вновь вонзила в него тонкий пинцет.
Ничего не выходило. Асад кричал, испуская всю злость, что скопилась в нём за время, проведённое в этой тесной клетке, пока девушка-медик судорожно пыталась раз за разом подцепить ту несчастную пулю. Однако с каждой минутой этой искусной пытки они оба подходили к осознанию простой истинны — что-то было не так в самой процедуре. Очередная неудачная попытка, во время которой барышня уже практически ухватилась за основание пули, но то ли из-за положения осколка, то ли по причине не унимающейся дрожи в руках пинцет соскользнул и больно полоснул по мышцам, вызывая новую волну спазмов, заставила её сокрушительно сдаться.
Выдохнув, девушка отступила от скорчившегося Асада и бросила пинцет на поднос. Гасан не видел, что она делала дальше, но в какой-то миг сквозь пелену боли он услышал тихий металлический звон ключей. Подняв голову, он увидел, что девушка уже стояла позади него, наспех справляясь с застёжкой на его наручниках.
— Положение вашего тела не позволяет мне вынуть пулю, не задев нервные окончания, — пояснила она. — Я развяжу вам руки на некоторое время, пока буду обрабатывать вашу рану. Прошу, не делайте глупостей.
Асад лишь неопределённо кивнул, пытаясь осознать то, что сейчас происходит. Он больше не ощущал сковывающих движения наручников за своей спиной. Руки были свободны, что делало его весьма прискорбное положение чуточку лучше. Но Асад не спешил с выводами — пуля, оставленная Себастьяном, всё ещё находилась в его теле и единственный, кто мог её вытащить, — это нелепая перепуганная девушка, которая сейчас в который раз обрабатывала свои медицинские инструменты.
Столь незначительная на первый взгляд деталь, как отсутствие наручников, дала свой результат и помогла значительно ускорить процесс. Уже спустя каких-то несколько минут вполне терпимой в сравнении с прошлыми попытками боли, на металлическом подносе лежала окровавленная пуля, а Гасан, наконец, смог с облегчением выдохнуть.
— Теперь я попрошу вас не двигаться, мне нужно промыть рану и наложить швы, — сказала девушка, возвращаясь к своему кейсу с лекарствами, который лежал на стуле рядом с Гасаном.
Пульсирующая боль не мешала Асаду осмотреть эту барышню и её принадлежности, вовремя подмечая торчащий из бокового кармана сумки скальпель. Он долго присматривался к нему, неспешно размышляя, куда лучше будет вонзить его этой въедливой суке, что безо всякой анестезии сейчас штопала его тело. Гасан понимал, что в его положении торопиться не стоит, а потому смиренно выжидал подходящего момента, перебирая в уме кадры окровавленного тела, вбегающей стражи, их суматошной драки. Всё это сопровождалось громкими выстрелами, выкриками на венгерском, его тихим матом и звуками захлёбывающейся от собственной крови девушки, что умирала под его ногами. От чего-то подобные мысли наполняли его тело силой, позволяя отвлечься от жгучей боли в плече.
После того, как последний шов лёг на его тело, неприятно стягивая кожу, девушка осторожно отрезала конец лески и отступила. Пока она суетилась в поисках бандажа, Асад принял самое важное решение за эти последние несколько дней. Он выбрал действие.
Когда он схватил скальпель, в его голове звучал смех — Её смех — такой звонкий, приятный, как журчание горного ручья, у которого они любили играть в прятки, когда были ещё совсем детьми. Там он впервые поцеловал её — неспешно, тайком, боясь, что их заметят. И когда он отступил назад, алея от стыда, она рассмеялась своим искренним, чистым смехом. Гасан готов был уничтожить каждого, кто отобрал у него эти мгновения. И если это предполагает горы трупов и беспощадную жестокость, так тому и быть.
Вонзая скальпель в шею вопящей девушке, он не замечает её извивающегося в предсмертной агонии тела. Всё, что видит Гасан, — глаза, чёрные, как сама ночь; глаза, что когда-то пылали жаждой жизни; глаза, в которых он видел всю невероятную палитру эмоций — от глубокой ненависти, которую Инас испытывала к своему покойному мужу, до искренней радости, которая расцветала в ней лишь в те мгновения, когда они, наконец, могли остаться наедине. Теперь эти глаза превратились в смутное воспоминание, эфемерный образ, в котором не осталось ничего живого.
Как только тело барышни-врача замерло в его руках, а снаружи послышались громкие выкрики, Асад очнулся. Он отпрянул от трупа и взглянул на свои руки, перепачканные до локтей чужой кровью — ещё тёплой. Гасан ощущал на себе её мерзкий металлический запах, и ему не было противно. Это была лишь малая часть его долгого пути. Доставая из кобуры этой молодой девчонки армейский Глок, к которому он так и не смог дотянуться, пока ждал окончания своих медицинских формальностей, Асад проверил наличие патронов и двинулся к двери. Его ждал нелёгкий путь наружу.
Окровавленное тело осталось позади, когда он шагнул за дверь. В голове всё ещё звучал Её звонкий смех.
Комментарий к Глава 4. Себастьян: Барселона
Это первая из трёх последующих частей, описывающая последующие события из слегка нового ракурса. Надеюсь, вам понравится.
========== Глава 4. Себастьян: Женева ==========
Он прибыл в Шеврье ранним утром, когда над лесистыми склонами гор только-только занимался алый рассвет, а лёгкий южный бриз — первый признак наступившей весны — проносился над рекой Рон, едва касаясь её тёмной глади. Стремительные пороги начинались дальше по течению, и, если прислушаться, в полной тишине можно услышать их далёкий рёв. Здесь же, со склона одной из местных вершин, на которой расположилось аскетичное поместье Марка Дауэла, было видно лишь медленное спокойное течение, пересекаемое высоким бетонным мостом, что соединял две части скоростной магистрали.
Паркуя машину у витиеватой кованой арки, что служила воротами в широкий, устланный брусчаткой двор, Моран всё глядел на дом — величественное дитя готической архитектуры, одиноко восседающее среди бескрайних горных склонов. Своей вытянутой крышей оно едва ли не касалось неба, а в широких арочных окнах отражались километры лесистых склонов, среди которых на десятки миль — ни души. Только этот дом, словно памятник чужому одиночеству.
Моран успел сделать всего несколько шагов вдоль внушительного внутреннего двора, когда со стороны поместья послышался громкий протяжный скрип. Это массивная входная дверь открылась, выпуская наружу чью-то до боли знакомую тощую фигуру. Ева выглядела плохо — дни в асадовской тюрьме сказались на ней наихудшим образом. Лицо — первое, за что зацепился его взгляд, — было усеяно россыпью из синяков и ссадин, бровь рассекала глубокая царапина, в уголке губ запеклась кровь, а под карими глазами залегли серые тени. Странно, что даже в таком едва ли живом виде она смогла заставить себя улыбнуться при виде него.
— Здравствуй, полковник, — сказала она своим тихим голосом. — Давно не виделись.
«Чертовски давно», — подумал Себастьян, глядя, как её перебинтованные руки осторожно обнимают его за плечи. В его объятиях Ева казалась хрупкой фарфоровой статуей, что вот-вот должна треснуть и рассыпаться на мелкие осколки. Узкие плечи подрагивали от ветра, а под тонкой тканью рубашки ощущалась тугая повязка, что стягивала рёбра. В памяти возникли кадры из того видео — хлёсткие удары Асада, склонившаяся на бок израненная фигура и сияющее лезвие ножа, что сверкнуло в тусклом свете потолочной лампы. Он так и не досмотрел запись допроса, зато теперь, спустя почти сутки, смог самолично удостовериться во всём ужасе его последствий.
