— Полагаю, наш контракт закончен, — ответил Марк. — Ты исчерпал свой кредит доверия.

— Что это должно значить? — напрягся Калво.

— Ничего, — отрицательно мотнул головой Дауэл. — Совершенно ничего… — он обменялся с Мораном короткими взглядами. — Разберёшься здесь?

— Конечно.

— Спасибо, — Марк одарил его мимолётной улыбкой, прежде чем покинуть каюту.

Как только за ним закрылись двери, Моран без лишних промедлений приступил к грязной части работы.

Снаружи каюты всё ещё играл лёгкий джаз, повсюду сновали пьяные гости, кто-то танцевал в тусклых лучах светомузыки, кто-то просто мерно попивал вино. Вскоре, когда музыка утихнет, а яхту заполонят полицейские, все эти люди будут, как один, повторять, что не слышали ни громких криков, ни звуков выстрелов, что сотрясали тишину капитанской каюты. Они все были пьяны и слишком заняты самими собой, чтобы обращать внимание на чью-то смерть. Тем временем, тело Франсиско Калво медленно осядет на дне барселонской бухты, а его убийца будет уже слишком далеко, чтобы увидеть последствия своих действий.

***

Вопреки всем ожиданиям, Марк не испарился в рутине своих привычных государственных дел после того, как они покинули яхту. Он даже сподобился на столь непривычную для него вежливость и предложил подкинуть Морана до аэропорта, где его уже ждал частный рейс до Шеврье. И Себастьян не нашёл причин для отказа.

Они пересекали длинные улицы ночной Барселоны в полной тишине. За окнами мелькали яркие огни центральных районов, что быстро сменились тьмой пригорода. В салоне были слышны лишь тихий рокот мотора и мерное постукивание электронной клавиатуры сотового, к которому словно прирос в последние полчаса Дауэл. Он строчил километры сообщений, время от времени просматривая какие-то фото, и менял эмоции со скоростью реактивного самолёта: в один миг он мог быть вполне спокойным, размеренно набирая очередной трактат, в следующий же Марка пронзала такая злость, что находиться рядом с ним становилось действительно опасно.

В мыслях Морана творился лёгкий хаос, привнесённый туда стараниями самого Дауэла. То и дело голове всплывал один и тот же вопрос, но спросить напрямую Себастьян так и не решился. Он выждал, пока они доберутся до здания аэропорта и покинут душный салон Бентли, чтобы завязать самый сложный за сегодня диалог.

— Признаться, я удивлён, — сказал он, отвлекая Марка от очередного непрочитанного сообщения.

— Почему?

— Ты выглядишь занятым, — прояснил Моран, указывая на звенящий от входящих сообщений сотовый. — Представить не могу, чего тебе стоило вырваться сюда на целый день.

Марк лишь неопределённо хмыкнул, опираясь на капот автомобиля, и выудил из внутреннего кармана начатую пачку Бенсона. Его дрожащие не то от холода, не то от накативших нервов ладони всё никак не могли справиться с зажигалкой, пока Моран со вздохом не забрал её и спокойно зажёг две сигареты — одну для Дауэла и другую для себя.

— Саммит уже через три недели, — заговорил Марк, выдыхая в ночную тьму густое облако дыма, — а эти кретины никак не могут согласовать время выступления нашей делегации.

— Так тебе позволили курировать этот проект?

— Веришь или нет, никто кроме меня не хотел браться за это, — он стряхнул вниз пылающий пепел и раздражённо повёл головой. — Ещё этот чёртов Асад с его бомбой…

Похоже, не одного Морана постигла Женева. Он видел, как переменился в лице Дауэл, когда речь зашла о том злосчастном саммите. «Их всех затягивает в эту трясину», — подумал Себ. Никому не избежать Женевы — ни ему, ни Еве, ни Джиму, ни даже неприкосновенному Марку Дауэлу.

— Расслабься, — осадил его Моран. — Я же сказал, что решу эту проблему.

— Решишь, как же… — нервно усмехнулся Дауэл. — Это самоубийство, Себ. Всё, что ждёт тебя в Женеве, — это псих с бомбой наперевес.

— И с каких пор тебя стала беспокоить моя безопасность?! — бросил с нескрываемым сарказмом Себастьян.

Для него это была долговременная шутка, в которой каждый из них находил свою долю правды — Себастьян осознавал абсолютный, практически критичный цинизм Дауэла, а Марк… он всегда был слишком занят, чтобы этому возразить. В этот раз эта сложившаяся идиллия взаимного непонимания впервые дала трещину.

— Ну, ты один из немногих, кому я ещё доверяю, — сказал словно невзначай Дауэл, чем буквально выбил воздух из лёгких Морана.

— Это шутка такая? — сквозь лёгкий кашель спросил он.

— Какие уж тут шутки… — меланхолично вздохнул Марк, бросая под ноги так и не докуренную сигарету. — Ты, Моран, поразительный человек. Ты можешь с лёгкостью сломать чью-то шею, но не способен поверить, что кому-то действительно есть до тебя дело.

— А тебе, значит, есть? — резко спросил Себастьян.

— Иначе меня бы здесь не было.

Моран знал — сейчас Дауэл не лгал. Он смотрел на него с таким искренним отчаянием, словно в Себастьяне вдруг воплотились все его многочисленные проблемы. И пусть на лице играла привычная ухмылка, глаза не могли врать. В них отразилось то, что было непостижимо даже для самого Марка.

Душа Дауэла, если она у него есть, — бездонная пропасть, вечная ночная тьма, что нашла свой отпечаток в глубоких карих глазах. Его история — годы, десятки лет во лжи и вынужденной паранойе. Его жизнь — война между ним и остальным миром, в которой он с переменным постоянством выигрывал. Такие, как он, обречены на одиночество. Их удел — править этим жизнепорядком. Они не должны находить счастье в людях… Но он, Марк, по странной шутке судьбы, его нашёл.

Глядя на замершего в полушаге от него Дауэла, Моран не особо размышлял о том, что делает. Он был благодарен ему за сегодняшний вечер и чётко осознавал всю туманность их будущего, а потому мало думал о последствиях. Себастьян наклонился к Марку и, придерживая за подбородок, оставил на его губах лёгкий, едва ощутимый поцелуй.

— Спасибо, — выдохнул Моран, ощущая горький привкус табака, и, потушив окурок, направился прочь от того странного чувства, что на миг промелькнуло в нём лёгким статичным разрядом.

***

Тесной камерой в самом сердце будапештской промзоны пронёсся истошный крик. Лицо Гасана Асада исказилось от невероятной боли, что пронзила его тело вместе с тонким пинцетом, который проник под кожу где-то в районе плеча. Пуля, что застряла там после выстрела того психа, — Себастьяна, кажется, — крепко засела меж мышц, и вытащить её было делом тонким и крайне болезненным. Местная девушка-медик, которую к нему прислали, казалась слишком невинной для такого грубого занятия, как вскрывание чужого тела. Всякий раз, когда Гасан начинал материться на арабском, проклиная всех святых, что ему приходится терпеть эту адскую пытку, её лицо искажалось от боли и жалости к нему… И от этого хотелось буквально расшибиться об стену, ведь единственное, что Гасан не выносил в людях, — это жалость — пустое сострадание к едва знакомому человеку, дежурный рефлекс, вызванный банальной сентиментальностью натуры.