Ситуация складывалась весьма непростая. Людвига Нассау безо всяких сомнений убили в его собственном номере, и причастен к этому, с высокой вероятностью, достопочтенный Зейд Асад. Тем не менее, вся его семья, включая мать, которая ранее курировала работу фонда, скрывает факт насильственной смерти, отнекиваясь заявлениями об обширном инсульте. При наличии всех улик и веской причины убрать Асада с игровой доски, чета Нассау покорно прикрывает его грешок, который стоил жизни наследнику престола. И та надпись… Война. Она была больше похожа на злорадную насмешку, нежели на реальное предупреждение.
Собрав все немногочисленные факты воедино, Мориарти занялся уже привычным делом. Одну за другой он крепил вырезки из газет рядом с инициалами Асада, заполняя свою новую величайшую «стену безумия», как сказала бы Ева.
— Чёрт… — выругался Джеймс, застыв с распечаткой с сайта фонда.
Он смотрел на фото людей в пёстрых вечерних нарядах и видел там совсем не сходку западноевропейских меценатов. На периферии мыслей доносилась лёгкая мелодия вальса, а перед глазами мерцали картины из недавнего прошлого — свадьба Асада, яркие блики света, отражающегося в складках винтажного сатинового платья, танец и тонкая, едва уловимая женская фигура, то выплывающая то исчезающая во тьме.
Закрыв на миг глаза, Мориарти смял чёртово фото и бросил его подальше от своего взора.
Он всё ещё не мог отделаться от мыслей о ней. Джеймс уже смирился с привычкой проверять полицейские сводки вблизи Виннергофа на предмет аварий, убийств, и прочих происшествий с участием невысокой темноволосой британки по имени Ева Брэдфорд. Он принял тот факт, что, как минимум, по три раза на дню выглядывает из окна своей квартиры, чтобы взглянуть на прохожих у часовой башни, скидывая это на банальную скуку. Хоть вера в мнимое спасение казалась утопическим бредом, он всё ещё не решился похоронить её, Еву, в своих мыслях.
День тянулся непростительно долго, и эти самокопания не поддали ему темпа.
За последнее время Джеймс многое для себя понял в отношении Зейда Асада, но одно оставалось загадкой — почему он всё это творит? Зачем устраивает коллапс в Европе? Разгадка могла крыться на поверхности, но Мориарти был уверен, что, когда дело касается Зейда Асада, ответы стоит искать в прошлом — не в том подчищенном досье, что имелось в ЦРУ, а там, где не ступала ни одна спецслужба. Недавно он попросил одного из своих ищеек, который работал с ним в Швейцарии во время взлома банковских счетов Трумана, прошерстить все имеющиеся каналы на предмет информации о прошлом Зейда Асада — о его детстве, юности или хотя бы тех временах, когда создавалась «Эла-Илат».
— Кто он? — спросил тогда Норман, его связной.
— Тот, кто создаёт мне проблемы, — сухо ответил Мориарти, и этого было достаточно, чтобы понять, — Зейд Асад перешёл черту, за которой его ждала только одна возможная участь.
Пока новостей не было, ровно, как и новой информации о люксембургском фонде и его руководителях. Нассау приняли траур и сразу после похорон ушли в глубокое отчуждение. Великий герцог время от времени появлялся на заседаниях парламента, лоббируя правки в законах о повышении пенсионного возраста, и раз в неделю, как положено по неписаному правилу, встречался с премьер-министром для деловой беседы. О Терезе Нассау слышно не было. Несколько раз папарацци выловили её на кладбище, у могилы сына, ходили слухи об учреждении премии или гранта имени Людвига Нассау, но больше ничего.
От полного отсутствия событий накатила скука. За окном барабанил дождь, площадь у часовой башни была пуста, а новостей из Виннергофа всё не было. Молчали люксембургские СМИ, а связной Норман, похоже, решил на время уйти в подполье. Джеймс стоял напротив приоткрытой форточки, закуривая очередную сигарету. В отражении пыльного окна он смотрел на себя так, будто впервые видел это лицо. Он словно перестал быть собой в этой отчаянной войне с Асадом, которая, похоже, перешла в перманентно статичную фазу. Сбегать и скрываться от опасности — это, определённо, не то, к чему он привык. Нужно было переходить к решительному наступлению — в равной степени дерзкому и продуманному. Сейчас никак нельзя рисковать.
Прошло чуть больше недели с тех пор, как он обосновался в Праге, и за то время, что он копался в подноготной семьи Нассау, у Мориарти едва не произошёл рецидив. Он хотел идти дальше, хотел, чтобы дело продвигалось быстрее, и на руках, наконец, появились факты, подтверждающие причастность Асада и его компашки к убийству Нассау. Действовать на расстоянии было сложно — всё время возникало стойкое желание сигануть в Вену и проверить самому то, о чём так рьяно расписывал удачливый журналист в той жёлтой газетёнке. Но в Австрию ему пути нет. Риттер держит в обойме всю оборонную промышленность страны, а, значит, он с его дружками из министерства будут охотиться на Мориарти и Еву со всей имеющейся самоотдачей. Оставался Люксембург.
Глядя на фото Терезы Нассау, склонившейся над могилой сына, Мориарти почти явственно ощущал ту вину, что засела внутри женщины и рвалась наружу вместе со слезами. Она покрывала убийцу — человека, который отнял у неё сына, — и делала она это отнюдь не от боязни международного скандала. Причиной был страх — страх совершить ещё одну ошибку и оказаться на месте сына. Он разъедал её изнутри, давая пощёчины всякий раз, когда Тереза надумала раскрыть рот и взболтнуть лишнего. Она впервые появилась на экранах телевизоров, когда статью о предположительно насильственном характере смерти Людвига напечатали все крупные мировые издания, включая «Die Welt» и «The Guardian», которые до этого даже не упоминали о факте смерти молодого монарха.
В интервью «ВВС» она сказала:
«В последнее время мир наводнили слухи о смерти моего сына. Говорят, якобы, что это было убийство, притом жестокое и заранее спланированное. Смею заверить вас, что все эти заявления — не больше, чем пустые домыслы. А те фото — наглая подделка, выдаваемая за оригинал. Мой сын страдал от тяжелой наследственной болезни. У него был порок сердца. Долгие годы мы скрывали это от общественности, потому как знали, насколько сильно это ударит по народу. Страна любила Людвига. Нет в его смерти ни капли насилия, а единственная война, в которой он, как, впрочем, и все мы, участвовал, — это была война за жизнь. И сейчас на этом рубеже мы остались одни».
Хватило нескольких минут наблюдения за скованными жестами, поникшим лицом и пустыми глазами без намёка на какой-либо интерес к беседе; было достаточно вслушаться в низкий, охрипший голос, содрогающийся при каждом новом каверзном вопросе, чтобы понять, — Тереза была в ужасе. Её выдавали не слова, а собственное тело, истощённое постоянным стрессом и страхом.
Текст интервью висел на схеме рядом с фото из той желтой газетёнки, которая первой напечатала слухи о смерти Людвига Нассау. Рядом располагалось с трудом раздобытое расписание:
5:00 — поездка в город
8:00 — завтрак в резиденции.
8:30 — выезд из резиденции.
9:00 — 20:00 — фонд
21:00 — ужин
От горькой сигареты саднило горло. Мориарти выбросил её в пепельницу, так и не докурив. Он подошёл к своей обвитой тонкой красной нитью схеме и в который раз окинул взглядом небольшой обрывок листа с расписанием дня Терезы Нассау. Скольких он подкупил, доставая его, страшно даже представить. Но деньги — это не проблема, особенно, когда на кону нечто гораздо важнее, чем горстка идеализированных бумажек, из которых большая часть заурядного общества сделала настоящий культ.
