— А ушли, оставили его, потому что один ограбил, а второй потребовал долю награбленного?
— Скорее всего. Если умер, то никто в краже их не заподозрит.
— А деньги… ты думаешь, были от Дмитрия Александровича?
— Совсем не обязательно. Если он шантажировал свою семью, мог и еще кого угодно… Возможно, уже давно промышлял подобным…
— Интересно, а следствие было? По поводу его смерти?
— Мне об этом не известно. Полагаю, что нет. Зачем притону полиция? Если знали, какое настоящее имя посетителя, то могли родственникам сообщить — это в лучшем случае, да и то, чтоб с них денег за молчание потребовать — это же скандал, если родственник высокопоставленных или титулованных особ умирает в притоне от пьяного угара… А родственники бы уж его смерть обставили… достойно… скончался у себя дома… не от беспробудного пьянства, а, например, от сердца… А в худшем — в притоне бы просто избавились от тела, выкинули в какую-нибудь канаву. И поминай, как звали.
— А ты… знал, что Григория его… знакомые называли Адонис?
— Знал. Под этим именем про него слухи и ходили… Но многие знали, кем он был на самом деле — князем Ливеном…
— А Кузьма, интересно, знал?
— Мог и не знать. Думаю, что не знал. То, что он ко мне в усадьбу попал — просто совпадение.
— А то, что его сейчас убили?
— Аня, я не знаю. Здесь хоть что можно предполагать… И мотив, и есть ли связь с тем, что случилось в усадьбе, и кто это сделал… Хотя насчет последнего у меня есть пара мыслей. Эти двое говорили про курителя опиума, который мог их услышать. Но это так давно было, как говорят, это дела давно минувших лет, так что я очень сомневаюсь, что кто-то решил… поквитаться с Кузьмой через столько лет… Еще один возможный подозреваемый — мужчина в плаще… Он ведь явно не хотел убивать Адониса. Возможно, и виновен в его смерти, но это не было преднамеренным убийством… А эти двое могли его тогда шантажировать или смертью Адониса, или связью того Владека и Адониса… Но опять же столько лет прошло… Аня, кто сейчас знает…
— Павел, а в чем тот мужчина обвинял Григория?
— В том, что тот втянул Владека в свои… порочные… увлечения…
— А какие именно?
— Анна, а вот это тебе знать совершенно не нужно! — резко сказал Павел. Еще не хватало Анне знать подробности про свальный грех, содомию и остальные «прелести» бурных плотских страстей Гришки. Он и сам-то о подобном знал только понаслышке… и был рад, что ни разу не только не участвовал в этом, но и не лицезрел.
— А все-таки? — не сдавалась Анна.
— Анна, тебе достаточно знать то, что бывает у мужчины с женщиной в браке, то, что ты узнала от своего мужа, а больше чем это, тебе знать незачем.
Анна надулась.
— Я сказал, незачем! — повысил голос Ливен. — Если я так говорю, то, значит, имею на то причины! Анна, и, пожалуйста, найди себе занятие, не беспокой меня больше, мне некогда…
— Павел, ты когда-нибудь отдыхаешь? У тебя только служба! Тебя же Император отпустил на сегодня!
— Аня, если я был больше не нужен Его Величеству, это не означает, что мне можно сегодня не заниматься служебными делами вообще. У меня сегодня была важная встреча, после нее мне нужно изучить бумаги до завтра.
— Павел, какая все-таки у тебя служба? Чем ты занимаешься?
— По большей части бумагами, как ты видишь сама…
— Но ведь бумаги могут и подождать…
— Далеко не всегда.
— Я думала, что у тебя будет больше свободного времени.
— Я тоже так думал. Но это зависит не от меня.
Да, он тоже надеялся, что будет не настолько загружен. Думал так в Затонске, когда увозил Анну к себе в Царское Село. Но он не мог сказать Анне, что в день их приезда в усадьбу был вызван Варфоломеевым в Петербург по той причине, что один из офицеров, которые были под его началом, погиб при загадочных обстоятельствах. От горьких мыслей от потери Серебрянникова, прекрасного человека и профессионала высокого уровня он тогда пытался отвлечься хотя бы чуть-чуть, разъезжая по столице в поисках подарков для Анны. А по пути в усадьбу снова переживал о смерти капитана. Домой он приехал в дурном, подавленном настроении, тогда-то он и сорвался, обнаружив Анну в комнате Лизы…
Он не мог рассказать Анне и о том, что на втором совещании было решено, что пока обстоятельства смерти капитана Серебрянникова не прояснятся, подполковнику Ливену предстоит заниматься большей частью того, что капитан раньше делал для него самого, это, естественно, помимо его основных обязанностей… Совещания, встречи и самые секретные документы, которые он ни в коем случае не мог выносить из дворца, занимали у него где-то полдня. Остальные бумаги, которые по большей части для посторонних казались ничего незначащей писаниной, он забирал домой, чтоб внимательно их изучать, анализировать, делать выводы… и принимать решения… и впоследствии отдавать приказы… Таких бумаг была куча… и многие из них требовали немедленного рассмотрения… Что бы там не говорил Государь…
— Аня, иди… постреляй что ли с Демьяном…
Анна вздохнула и пошла… выполнять распоряжение князя… Демьян без разговоров согласился пойти ней на стрельбище. Там они провели, возможно, с час. Анна стреляла не так много, делая перерывы, чтоб рука не слишком уставала. На пути к дому она увидела, как графиня кормила уток — хорошо, что та не пошла гулять в глубь сада, а то ей, возможно, снова сделалось бы нехорошо, увидь она, как племянница князя тренируется в стрельбе…
Когда Анне зашла в дом, ей показалось, что она услышала звуки музыки. Может, и правда показалось? Но она решила пойти проверить. В гостиной за роялем сидел грустный Павел.
— Аня? Я думал, ты все еще в саду…
— Нет, уже вернулась… А Наталья Николаевна все еще там… Ты играл?
— Так, не играл, наигрывал… Не думал, что кто-то услышит… Когда я играю для себя, я обычно сажусь за рояль, когда в доме никого нет…
— И слуг?
— И их тоже. Вечером или ночью, после того как они уйдут… Сейчас на меня просто нашло… У меня такое бывает иногда… Я знаю, что ни Матвея, ни горничных сейчас в доме нет, вас с графиней тоже не было…
— Нашло из-за того, что я рассказала тебе ранее — про Григория? А ты в связи с ним подумал о Лизе, о том как он обошелся с ней?
— Да, это так… — согласился Павел. — Аня, меня никто не понимал и не чувствовал так, как ты… Ты чувствуешь то, что у меня внутри, глубоко… что я… от всех скрываю… И да, мысль о Лизе… привела меня сюда, к роялю… и стал наигрывать… это…
— А что это было?
— «К Элизе» Бетховена, — Павел наиграл еще немного. — Я играл это ей, ей очень нравилось.
— Красиво. Сыграешь?
— Я обычно не играю для других то… что связано с моими личными переживаниями…
— Извини… я понимаю…
— Нет, Аня, я сыграю для тебя. Ты, ты совсем другое дело… Ты — не чужие люди, которым я бы не хотел показывать своих эмоций… Я хотел сказать, что поскольку я играю это только для себя, я… могу быть слишком эмоционален… и даже где-то сбиться или ошибиться, хотя обычно играю довольно чисто. Так что строго мою игру не суди. Обещаешь?
— Обещаю, — Анна оперлась на крышку рояля.
Павел играл так, словно звуки издавали не его руки, а его сердце и душа. Иногда он закрывал глаза, иногда смотрел на Анну каким-то затуманенным, отрешенным взглядом — словно он был не здесь, а где-то совсем в другом месте… даже другом мире… Павел был прав, такое публике видеть не нужно. Это слишком личное, слишком, чтоб это с кем-то делить. Но ей он позволил разделить с ним его чувства.
— Паули, это и есть… любовь?
— Да, Анюшка, это и есть любовь… для меня… Как я уже сказал, я играл это для Лизы. И как и «Лунную Сонату» после Лизы не играл ни для кого кроме себя… Правда, однажды я играл и не заметил, как зашел Саша. Когда я закончил играть, он спросил, что со мной. Видимо, я выглядел… не очень адекватно… Я сказал, что у меня грустные воспоминания по поводу этой пьесы, так как я играл ее его матушке, когда она была больна. Но тогда он еще не знал, кем мне была Лиза, поэтому не задал больше никаких вопросов.
