«Американец убил японку» – одного этого было достаточно, чтобы состряпать дело против Фреда. При этом конкретные обстоятельства были не так важны, ведь их можно интерпретировать по-разному.

Ока угрожала моей жизни, а не его, стало быть, самооборона отпадала. И что с того, что я был связан? Девочка просто решила поиграть в сатанинские игры; она, конечно же, не собиралась никого убивать, но тут явился надутый американец, полный осознания собственной значимости, и порешил несчастную во цвете лет.

Именно так и будет мыслить прокурорский аппарат, именно так они станут строить линию обвинения. И Джонс это прекрасно понимал.

Я терпеливо ждал, храня молчание: мне нужно было, чтобы Фред сам дошёл до всего этого. Необходимо, чтобы он, не я, сказал те самые заветные слова.

– Тогда что же мне делать? – прошелестел он, горестно глядя на Оку. – Я же не могу вот так…

– Ей уже ничем не помочь, – строго прервал его я. – А ты жив. Кроме того, в благодарность за спасение я должен посодействовать тебе.

– То есть, нам надо… Э-э-э… – американец беспомощно огляделся. – Закопать её?

– Нет, – поморщившись, я потёр левый висок. – Во-первых, в клубе садоводства кто-то может присутствовать. Во-вторых, уже три дня подряд идут дожди, и земля превратилась в сплошную грязь. Свежая могила будет совершенно очевидной; нам останется только надгробную плиту поставить.

– Тогда как? – кротко спросил он, стиснув пальцы.

– Придётся её сжечь, – склонил голову я. – Это единственный способ. Слушай меня внимательно, Фред. Во-первых, принеси сюда как можно больше мешков для мусора и скотч – нам надо её запаковать. Постарайся, чтобы тебя никто не заметил. Как только мы закончим с этим, тебе нужно будет сходить на разведку и узнать, не ушли ли хулиганы.

Джонс позеленел и покачнулся, прижав ладонь к шее. Мне показалось, что он вот-вот грохнется в обморок, но иностранцу удалось овладеть собой.

Ничего не сказав, он пошёл к двери.

Я же присел рядом с Окой и постучал пальцем по рукоятке кинжала, всё ещё торчавшей из её тела.

Из раны вытекло не так много крови, но генеральную уборку с отбеливателем провести всё же придётся. Кроме того, само оружие нуждается в чистке, так как бросить его в мусоросжигатель вместе с девчонкой мы не могли.

Кинжал являлся одним из атрибутов клуба любителей мистики. Он был воткнут в человеческий череп (ненастоящий), стоявший на постаменте у плотно занавешенного окна. Его пропажу бы тут же заметили и связали бы с исчезновением самой Оки. И тогда расследования не миновать.

Вздохнув, я резко выдернул кинжал из раны, и кровь немедля потекла по гладким тёмно-фиолетовым плиткам пола. Ничего, позже мы обязательно всё уберём.

Фред вернулся через четверть часа, неся в руках всё, о чём я просил. Подав мне рулон мешков для мусора и упаковку скотча, он отошёл подальше и оперся о стену.

– Хулиганы уже ушли, – бросил американец. – Путь к печи свободен.

– Отлично, – кивнул я, деловито разворачивая рулон. – Сними с неё обувь и поставь в её шкафчик; ты ведь знаешь, где он? Принеси сюда её уличные туфли.

– Что?! – Джонс подскочил на месте, как ужаленный. – Аято… Я не могу этого сделать… Да и для чего?

– Нужно создать иллюзию того, что Ока ушла из школы, – терпеливо разъяснил я. – Для этого её сменная обувь должна оказаться на месте, то есть в шкафчике, понял? А теперь поторопись, пожалуйста: нам ещё предстоит убираться.

Янки вздохнул и, переборов себя, подошёл к телу. Я, сжалившись над ним, прикрыл лицо его одноклассницы мешком.

Он снял с Оки туфли и быстро вышел прочь, прижимая их к себе.

Я же начал быстро упаковывать тело, оборачивая его в разрезанные мешки и скрепляя отдельные куски тонкого черного целлофана скотчем.

– Я всё сделал, – доложил Фред, вернувшись. – Вот её уличная обувь.

– Отлично, – я встал с колен и склонил голову. – Давай выносить её.

– Сейчас? – ахнул американец, с опаской косясь на циферблат наручных часов. – Не лучше ли дождаться, пока все не покинут школу?

– Нет, – я потёр шею. – Через два часа начнётся трупное окоченение, и тогда она уже может не пролезть в жерло печи. Мы воспользуемся чёрным ходом, что прямо за углом; ты иди вперёд, я с телом буду за тобой.

Джонс несколько раз кивнул, явно благодарный за то, что я взял на себя самую неприятную обязанность.

Я же с трудом поднял Оку, взвалив её себе на спину и перехватив за шею и под коленями. Голова протестующе отозвалась на это новым взрывом боли, но я, мужественно подавив стон, двинулся за Фредом.

Путь до пристройки показался мне вечностью. Ока весила не так много, но всё же тянула меня вниз, как мешок с рисом.

Джонс держался впереди и не оборачивался. Он вообще старался как можно меньше смотреть на свою одноклассницу, что неудивительно – его мучило чувство вины.

Когда мы наконец вошли в пристройку, я вздохнул с облегчением. Американец раскрыл створки печи, и я довольно неловко скинул туда Оку. За ней последовали её туфли.

– А сумка? – бросил я, повернувшись к Фреду.

– Что? – не понял он. – Что ты имеешь в виду?

– Её школьная сумка, – я провёл ладонью по лбу, невольно подумав о том, что отдал бы полжизни за таблетку обезболивающего. – Где она?

– Думаю, в классе… – растерянно протянул американец. – Её тоже принести?

– Разумеется, – кивнул я. – Постарайся, чтобы тебя не видели. Я останусь здесь и подожду.

Янки, промокнув тыльной стороной ладони взмокшие виски, выбежал из пристройки. Я же, открыв помойный контейнер, начал методично вытаскивать оттуда мусор в мешках и перекладывать в жерло печи: пусть все думают, что мусоросжигатель включил кто-то из дежурных.

Джонс вернулся довольно скоро. Он подал мне школьную сумку Оки, из которой я извлёк сотовый телефон. Спрятав гаджет в карман, я побросал остальное в печь и нажал рычаг активации процесса сожжения.

– Теперь надо убраться, – деловито промолвил я. – Нам нужны два таза с водой, бутылка отбеливателя, по две пары нитяных и резиновых перчаток, бахилы и несколько тряпок для уборки. Всё это, кроме тазов, можно найти в кладовой. Отправляйся пока за этим, а я загляну в кабинет к медсестре – у меня безумно болит голова.

Фред безропотно кивнул, и мы направились к заднему входу. Но внутри здания школы наши пути разошлись: он побежал налево, мой же путь лежал прямо.

Медсестра нашей альма-матер – Секине-сенсей – отличалась необычным для человека такой профессии легкомыслием. Она всегда уходила в четыре часа дня, хотя, по идее, должна была оставаться здесь хотя бы до шести.

Но сегодня эта недобросовестность играла мне на руку.

Лазарет никогда не запирался: плохо ученикам или персоналу могло стать в любое время. Под замком содержались только сильные медикаменты и одноразовые шприцы. Правда, ключ от шкафа, где они лежали, хранился в не запирающимся первом ящике стола Секине-сенсей. Я знал об этом, потому что мне не раз приходилось помогать ей в организации лекарств и различных средств: сама она терпеть этого не могла.

Обезболивающие, к сожалению, принадлежали к группе «сильных медикаментов», поэтому мне пришлось взять ключи из ящика, чтобы добыть заветную таблетку. Налив себе стакан воды из кулера, стоявшего здесь же, я запил лекарство и, выключив свет, вышел прочь, не забыв забрать одноразовый стаканчик с собой.

Фред уже ждал меня в помещении клуба любителей мистики, приготовив всё необходимое. Я, вытащив сотовый Оки из кармана, положил его в свою сумку – она так и осталась лежать здесь, у самого входа, где я упал.

– Теперь нам нужно снять обувь и надеть бахилы, – распорядился я. – Нашу сменку тоже придётся сжечь.

– Но как же… – начал Джонс. – Мы ведь не сможем переобуться завтра.

– После того, как закончим здесь, прогуляемся до Шисута-Молла, – махнул рукой я. – Обувной магазин там работает до полуночи.

Он кивнул, и мы, переобувшись, надели перчатки и начали уборку. Нам пришлось выдраить не только пол и стены клуба любителей мистики, но ещё и плитки наружной дорожки, ведущие к мусоросжигателю, и кладовую, в которой мы брали принадлежности для уборки, и пристройку. Фред также протёр покрытие там, куда ходил: путь до их аудитории и до обувных шкафчиков.