А потом из заботливо приоткрытого окна она увидела звезды, они немного мерцали и призывно светились на небе стройным рядом как огоньки посадочной самолетной полосы, так Мари впервые опустила ноги на прохладный пол, пробуя его пальцем как пробуют воду перед купанием. Шатаясь на ставших непослушными и больше похожими на две ветки, ногах, она вышла из больничного крыла и пошла вперед, отстегнула в сарае для метел чей-то Чистомет и взлетела, отталкиваясь от чавкающего после дождя чернозема. Метла разогревалась неохотно, чувствуя чужую слабую руку, виляла и высоту набирала медленно.
Порыв ветра толкнул Мари в щеки, лоб, грудь. Ветер был такой резкий, что невозможно стало дышать. Мари это казалось нелогичным. Вроде бы при ветре в лицо дышать должно быть проще. Но, оказывается, совсем наоборот. Ощущая, как деревенеет лицо, Мари вертела головой, обманывая ветер. Впечатления были дробные. Ночь. Лес. Поле. Городок. Еще темно. Плоским неоформленным пятном светлел вдали Лондон. Лежал, уставший сам от себя, окруженный ярким кольцом новых домов.
Мари старалась не смотреть в ту сторону. Хватит ей пока Лондона. В полутьме древко метлы поблескивало бусинами капель дождя и, едва оторвав от них взгляд, она вдруг снова увидела звезды. Огромные и холодные они восхищали и наседали одновременно. Становясь все ярче, ярче, ярче… Острое чувство тревоги заставило Мари закрыть глаза. Она увидела своего отца, трясшего за плечи мать. Мать звала Мари на помощь, а потом обернулась, и она поняла, что это не мать, а Люси, а отец превратился в нее саму. Мари вдруг поняла, что навзрыд кричит, захлебываясь дождевыми потоками, и что чувство полета сменилось на посасывающие ощущения свободного падения.
Опомнившись, девушка сама подставила лицо под ветер, крепко сжимая спасительный чистомет, даже не пытаясь его куда-то направить. Влажные перья хлестнули ее, и все видения рассыпались. Она почти стояла на земле, зависнув в паре сантиметров от чавкающего болота и по лицу катилась вода, туда-сюда. Мари жадно и глубоко дышала и все никак не могла наполниться воздухом. Мысли оттаивали. Убыстрялись. Приобретали четкость и блеск. Оказавшись на грани смерти Мари вдруг поняла, куда и зачем она прилетела. Уняв трясущиеся руки, она достала из кармана свою палочку и, недолго думая, продрогшим голосом уверенно сказала «Обливэйт!».
Мари поняла, что находится на дороге и куда-то идет. Потом узнала место. Она двигалась к Норе со стороны пригорода и уже различала полоску ограды и торчащие во все стороны каминные трубы. Полоска ограды была серого цвета. Значит, раннее утро. Вечером она бывает светлой, с серебром. Почему? А просто бывает, и все. Вещи проще воспринимать такими, какие они есть, не выковыривая из них голый смысл, как изюм из булки.
Из памяти Мари выпал целый кусок, но насколько большой — этого она сказать не могла, лишь фиксировала неуютную пустоту. Было промозгло. Сырость вползала за ворот и в рукава. Видимо, ей тоже хотелось согреться. Мари поднялась на крыльцо. Открытая дверь дохнула живым теплом. Еще с порога она почувствовала сложный запах старой штукатурки, свежеприготовленной еды, глины, кухонных приправ, самых разных одеколонов, каминных перегоревших дров, шиповника и свежего сливочного масла. Все вместе, невообразимо сочетаясь и перемешиваясь, создавало непередаваемую атмосферу Норы. Мари никогда не считала себя особо чувствительным человеком. А тут ее словно захлестнуло. Она привалилась плечом к стене, закрыла глаза и почувствовала, что очень-очень любит это место и всегда хочет сюда возвращаться. Из столовой доносился гул голосов. Звякали вилки. Чтобы не опоздать на завтрак, Мари прямиком направилась туда. Щелкнув ногтем по капающему крану, прошла мимо умывальников. Вшагнула в открытые двери. Кто-то поднял голову, увидел Мари и издал звук, какой бывает, когда человек давится горошиной и резким выдохом пытается исторгнуть ее из горла. Мари двигалась к своему привычному месту рядом с близнецами, и с ней вместе по комнате прокатывался шерстяной шар тишины. Вот Рон не донес до рта вилку. Вот Джинни посмотрела на гриффиндорку, равнодушно отвернулась, потом опять, точно спохватившись, посмотрела и, что-то медленно соображая, стала постепенно синеть, сползая со стула. Вот Молли, перестав что-то втолковывать сыновьям, застыла с разинутым ртом, и правая ладонь ее слепо шарит по груди, отыскивая не то крестик, не то сердце. Ничего не понимая, Мари опустилась на свободный стул напротив Фреда. Фред ее пока не замечал. Был как деревянный. Смотрел в тарелку и ел точно робот, не глядя по сторонам. — Эй! — окликнула девушка. — Ты чего? Опять всю ночь сидели за документами?
Фред медленно оторвался от тарелки. На секунду в его глазах блеснули все эмоции мира в одной связке. Он быстро вскочил, чуть ли не опрокидывая стул, но тут же медленно осел обратно и опустился на краешек стула. Мари вдруг обратила внимание, что руку Фред держит в кармане, готовый выхватить палочку в любой удобный или не очень случай.
— Привет! — сказал он бодро, но немного натужно. — Привет! — Это ты? — Ну да… я, — подтвердила Мари. — Точно ты? — Точно я!!! — сердито крикнула гриффиндорка, уже порядком злясь и на его руку, прочно застрявшую на древке палочки и на молчаливую сцену вокруг. Ее крик подействовал на Фреда успокаивающе. — Ну да! — сразу согласился он. — Ты и ты! Дело хорошее! Горячиться-то зачем? С минуту они помолчали. Фред пробивал пальцами древесину палочки и явно не знал, что еще спросить. Потом все же нашелся, не слишком оригинально, но надежно: — Дела-то как? — Нормально. — Спала хорошо? — Я не спала, — сказала Мари. — А, ну да… Лежала! Что ж, тут оправдываться нечего! Полезно иногда полежать. Сам люблю! — охотно согласился близнец и, опустив глаза, очень заинтересовался столом. Казалось, его очень волнует, почему, например, просыпан сахар. Это же непорядок! Сахар же денег стоит! Или почему вилка лежит так далеко от ложки? Не является ли это дискриминацией или чем-нибудь еще? Рядом с умывальниками что-то завозилось. Или споткнулось. Или чихнуло. Или все вместе. Мари повернула голову. Из коридора в столовую заглядывала Рона, держа в руках палочку. Фред, как и Мари, оглянулась на Рона с опаской и махнул рукой Джорджу, умоляя его убрать куда-нибудь Рона и при этом самому не угодить под шальное заклинание. Мари окончательно надоел этот цирк. Она решила, что в своем временном забытьи что-то натворила, о чем Фреду, конечно, известно, потому что иначе тот так бы себя не вел. Мари взяла со стола большой огурец — летом их выкладывали на стол в великом множестве — и, для решительности откусив большой кусок, с вызовом уставился на Фреда: — Ну говори! Чего я еще начудила? — Когда начудила? — удивился тот. — Сегодня ночью. Или не ночью. Не знаю. — Правда не знаешь? — Нет. — Да, в общем, ничего ты не натворила. Ты совершила подвиг. — Какой подвиг? — Хороший подвиг, — уклонился от описания Фред. — Правда, есть небольшая проблема! Можно сказать, карликовая! — Какая? — с облегчением спросила Мари. Иметь дело с карликовой проблемой было не так страшно, как с большой. — Да такая вот проблема… Исчезла ты. Понимаешь? — Исчезла? — недоверчиво переспросила Мари. — Я? — Ну да! Была в Хогвартсе – в больничном крыле и исчезла. — радостно согласился Фред. Фред снова посмотрел на дверь, куда Джордж уволакивал упирающегося Рона. — Бред какой-то! Может, я погулять просто вышла? И что я делала в больничном крыле? — отупело спросила Мари. Фред и сейчас не стал спорить. Видимо, настроился со всем соглашаться. — Может, конечно, и погулять… Да только я тебя три дня по всем окрестностям и всеми возможными заклинаниями искал. Тут, знаешь, не ошибешься.
Мари вдруг почувствовала, что летит, услышав это – какие-то странные калейдоскопы звезд и себя саму, летящую по небу с испуганными круглыми глазами, ощутила свои трясущиеся от встречного ветра руки и старый Чистомет. И все же это было не все, странное чувство, будто что-то застряло в зубах – она точно ощущала какое-то несоответствие, но не могла понять, что же произошло. Та Мари, из воспоминаний, исчезла, заменившись этой, реально существующей, стоящей на центре столовой в грязных насквозь штанах, которые казались от этого коричневыми, и с потерянным выражением лица. Эта реальная Мари сжала кулак, потом еще раз и еще раз, пока не заревела вдруг навзрыд. Плакала она неумело, зато очень громко, как скулят побитые собаки. Все обомлели.
