Старушка Англия вспоминает…об отважных рыцарях, об эпохе Стюардов, англосаксах, римлянах…
Мимо Мари пронесся рыцарь в тяжелых латах на черном коне. Небольшая толпа прохожих не удосужились поднять головы на него. ” — Эй, глядите это же рыцарь! Настоящий! ” — захотелось крикнуть Мари, но слова так и не сорвались с ее губ. Вместо этого она побрела дальше сквозь туман. Сзади нее вместо латника грохотал, удаляясь, старенький трамвайчик.
Далее она видела, кажется, королеву Елизавету, какого — то пожарного, даму, одетую в платье девятнадцатого века и еще много кого.
Старушка Англия все курит трубку… В табачном тумане все больше призраков… Кто — то ужасающе хохотнул за углом…”Джек — потрошитель.» — тихонько шепнула та, но призрак услышал и ужасающе завыл. Его вой слился с гудком даббл — баса, промчавшегося по туманной дороге. Какой — то прохожий не сдержался от гневной тирады в адрес водителя.
Мари прошла по Бейкер стрит. В доме номер 221b горел приглушенный свет. Мистер Холмс выдыхал клубки дыма в унисон со старушкой Англией.
Старушка Англия отложила в сторону «Записки о Шерлоке Холмсе», не выпуская трубку изо рта. Славным малым был этот Дойль.
В сером тумане по Чаринг — Кросс — Роуд промчался «Ночной рыцарь». Затормозил тот, у неестественно прижавшегося к обочине фонарного столба. Из автобуса резво выскочил коротышка в свободной мантии. «Рыцарь» тут же сорвался с места, исчезнув с поля зрения Мари даже раньше, чем та бы поздоровалась с стариком Эрни или чем тот по всем законам физики скрылся бы в тумане. В это же время коротышка постучал палочкой по стене и тоже скрылся с глаз.
Старушка Англия — добрая, интеллигентная женщина… Аккуратные домики стоят в ряд словно игрушечные, словно маскарад, окутанные туманом.
Сердце старушки прокуренное со времен Лондонского смога. Привыкшее к крепкому табаку и тяжелым давним временам.
Старушка Англия с волшебством и вековой историей. С легендами о королях и королевах. С платформой девять и три четверти. С призраками из другого мира. С призраками настоящего и прошлого.
С дымом, туманом, магией и зеркалами витрин. С красными драконами — автобусами в тумане. С тесными телефонными будками.
Сегодня старушка Англия вспоминает. Вспоминает пожар в 1666. Как провонялись гарью улицы. Как полыхало яркое зарево.
Мари стоит возле платформы и бросается на встречу курчавому престарелому мужчине в странном костюме-тройке, который заканчивается старомодным викторианским плащем, накинутым на плечи. Он гладит ее по голове и отстраняет от себя. Им о многом предстоит поговорить, но такие телячьи нежности да еще и на вокзале — не дело! Они берутся за руки и уходят куда-то в бульвары и дворики с маленькими клумбами. Сегодня в Лондоне призраки. Сегодня в Лондоне туман. Это все такая осязаемая иллюзия, театральная постановка, это все ностальгия старушки Англии. Это все нарисованная тонкой струйкой дыма картинка. Это все мазки прошлого на полотне. Это все аллюзия. Лондон — стопка книг в библиотеке, склад сюжетов, выставка событий. Это все туман. Это все дым и зеркала. Мари расставляет руки в стороны и кружится, а неодобрительное покачивание головой отца вдруг переходит в глухую, почти дедовское по звучанию усмешку. Она — тоже призрак. Она — иллюзия. Это все лишь дым и зеркала.
Со стороны могло показаться, что у Фреда и Анджелины все идеально. Он и сам иногда так думал. Магазин приколов все еще был самым ярким на весь косой переулок, приносил хороший доход и радовал близнецов. Квартира над магазинчиком давно стала слишком мала, так что Джордж, вместе с Алисией и двумя детьми, давно съехал в новенький коттедж около Ракушки, и только Фред, несмотря на недовольство Анджелины, упорно не хотел съезжать, хотя и сдался, приобретя год назад прекрасный небольшой домик в Годриковой Впадине. Соседи, в соновном пожилые и сентиментальные, сводили ручки и не могли нарадоваться новым соседям… Безупречная, счастливая семья. Что еще человеку надо? Иногда Фред воображал. Вот подойдет Анджелина и начет просить: «Фредди, дорогой! Ну скажи, что сделать, чтобы я еще лучше стала, чтобы ты еще сильнее меня любил?» А ему и сказать нечего. Всем доволен. Лучшей жизни и представить трудно.
Однако с тех пор как Мари пропала из его жизни, временами ему стало казаться, что он живет в безвоздушном пространстве, как бы на Луне. Как… как если ее больше не увидеть, никого на этом свете не останется. Он лежал ночью, сон не шел, а перед глазами одно и то же — занесенный снегом косой переулок, когда она хотела сказать… Он надеялся, что со временем воспоминания поблекнут. Ничего подобного. Чем чаще всплывал в памяти тот день, тем отчетливее и ярче рисовалась эта картина. Надпись «Мари» на стене квартирки над магазином напротив рождественской елки; снег за окном валит так, что в пятидесяти метрах ничего не видно. Мари, в сером свитере, с шеей, всей в веснушках, съежилась на диване. Запах ее тела, смешанный со слезами и печалью. Он оставался с ним до сих пор. А рядом тихо посапывала во сне жена. Спит и ничего не знает. Фред закрыл глаза и тряхнул головой. Она ничего не знает.
Воспоминания не давали спать. Фред поднимался среди ночи и больше не мог заснуть. Шел на кухню, наливал виски и со стаканом в руке долго смотрел на темнеющее за окном витрины. Он и сам себя чувствовал такой витриной. Как долго тянулись эти темные предрассветные часы. Умел бы Фред Уизли плакать, может, было бы не так тяжко. Но из-за чего плакать? И о ком? С какой стати плакать о других? А о себе плакать? Смешно.
В окно стучится сова, горделиво выкидывая из клюва корреспонденцию и щегольно подставляя мешочек для монет. Фред берет в руки пророк и маленькое письмо. Удивительно, но они идут в паре и Фред берется читать слегка пожеванный ветром пергамент.
«Здравствуй, старый друг, вот мы и здесь.
Ты и я, на последней странице. К тому времени, как ты прочитаешь эти слова, мы с Тео наверное исчезнем навсегда. Так что знай, что со мной все хорошо и, если я и не была счастлива, то обязательно обещаю быть. И, прежде всего, знай, что я всегда буду любить тебя и Джорджи. Я не хотела, чтобы так закончилось — в том, что случилось вообще никто не виноват. Просто помнишь, мы с тобой смотрели — тебе еще тогда фильм не понравился… Так вот помнишь? Жизнь как коробка шоколадных конфет: никогда не знаешь, какая начинка тебе попадётся. Я надеюсь, что тебе попалась твоя любимая — сливочная. А про мою… До последнего надеялась, что ты не узнаешь, какая досталась мне. Ты же не думал, Фредди, что я забыла, как ты воровал все мои конфеты, а? В любом случае уверена, что скоро обо всем этом будут говорить каждый, кому не лень, так что уж лучше узнай это так. Специально взяла из типографии «Пророк» — забавно, наконец удалось воспользоваться служебным положением, он только завтра выйдет, но ты прочитай хоть раз в жизни эту газетенку, в этот раз там правда. Вообще забавно, ты в Хогвартсе когда-нибудь думал, что мне и моему мужу будет посвящен целый пророк. Весь выпуск, ну ничего себе! Неужели им написать не о чем? Хоть о том же попугае, который в подземельях Хогавартса — было бы интереснее… Ох, Фредди, ты главное не расстраивайся, когда прочитаешь. Я не бедная, не несчастная, спасать меня не надо. И мужа своего я любила и работу ну… Просто все так вышло. В жизни все всегда как-то не так получается, как ты планируешь, это я теперь точно знаю. Но закончится обязательно правильно.
Иногда я все же беспокоюсь о тебе. Я думаю, что когда я уйду, ты будешь хмуриться еще какое-то время, и ты можешь быть один, хотя никогда не должен им быть. Не будь одинок, Фредди. И сделай еще одну вещь для меня. Передай Джорджу горсть летучего пороха, я ему задолжала как-то. Кажется, все, вот и вся история Мари Сарвон и Мари Нотт. И вот как она заканчивается.»
Фред машинально поправил очки, впиваясь в дужки пальцами, и не успев даже отложить письмо, тут же впечатался глазами в расплескивающиеся, разрастающиеся заголовки. «Самый громкий скандал в министерстве магии за последние сто лет!», «Министр магии отказывается от своего поста!», «Последняя воля министра — освобождение преступника. Кто такой Теодор Нотт и кем он казался?», «Плевок в лицо всей магической расе — магл в рядах министерства», «Хорошая борьба — с кем и чем на самое деле боролась защитник Мари Сарвон», «Магия превыше всего — от Мари Сарвон до Мари Нотт. Судьба самого высокопоставленного сквиба в истории Британии». С картинок на него своими стальными глазами смотрел Теодор Нотт, он слегка приподнимал бровь и, Фред поразился, его осанка, его ровные широкие плечи, внушают трепет и ощущение такого человеческого и магического величия, что близнец вдруг осознает, почему штормы называют в честь людей. В глазах этого человека не замеченные им ранее штормы. На следующей странице много ничего не значащих фотографий — Хогвартс, приемы, их свадьба, отдых, многочисленные и одинаковые огромные колоннады судебных залов. На последней странице — она. Попаравляет волосы и смотрит прямо на него. И в ее глазах такие же штормы, только разрушительные и огненные. Она просит — не жалей меня, она на колдографии — статная, гордая, упрямая и пропащая, она была удивительно хороша! Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное; эти два контраста все же возбуждали как будто даже какое-то сострадание при взгляде на эти черты. Эта ослепляющая красота была даже невыносима, красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз. Фотограф словил ее в какой-то поездке в Азкабан по работе, на колдобграфии она без конца садилась в карету, поправляла волосы и отворачивалась от незадачливого зрителя, бросая последний взгляд. В глазах ее отражались соленые брызги.
