Вспоминает, как тот жарил мясо, рассказывал что-то чертовски неважное и улыбался самыми краешками губ. Как закатывал рукава свитера. Как откидывался на стуле назад, словно бы о чём-то задумавшись.

Всё это кажется чередой полароидных снимков, которым самое место в пыльном родительском фотоальбоме, на которых запечатлены лица из прошлого, про которые — про каждый из которых — припасена своя история. Им в самую пору быть просто чужими — не ее ни в коем случае — воспоминаниями.

Мари снова смотрит на Уизли, и знает точно — у нее с Драко не так, и с Тео не так, и так никогда не будет, и ожесточенно стискивает челюсти в неожиданной злобе на себя — а ты хотела бы с Драко, дура?

Пора отсюда уходить.

— Джорджи, а ты не дашь мне пороха немного и свой камин в аренду на секунду? А то я вчера перепила что-то, боюсь трансгрессировать, честное слово.

Джордж ехидничает — разве мог он упустить такой момент — что Мари обнаглела вкрай, и друг из нее вышел отвратительный: ест его еду, берёт его порох. Мимоходом он интересуется, с какого перепугу вообще Мари в этой части города. Ничего лучшего придумать Мари не может, и потому просто бурчит неразборчиво, что ехала издалека. Наверное, хорошие друзья так не поступают. Не врут друг другу и не используют друг друга.

Внутренний голос ехидно подсказывает Мари, что хорошие друзья многое из того, что она наворотила, не делают, но та отмахивается. От внутреннего голоса, от Форджа, от предательского першения в горле безответственно отмахивается.

Мари сбивается со счета, сколько оборотов делает ее ложка, пока она размешивает ромашковый чай, громко ударяя о стеклянные стенки чайника. Тео еще нет и у Мари есть время подумать, что теперь делать. Считает она почти на автомате, чтобы занять голову хоть чем-нибудь, но неизменно сбивается где-то после сто семнадцатого оборота.

Она корит себя за то, что так необдуманно поехала к Малфою.

Дешевая ложка звонко ударяется о стеклянные стенки заварочного чайника с золотой ручкой в форме питона, листочки — а скорее, труха — дешевого ромашкового чая завихрениями танцует в прозрачной тюрьме. Мари усмехается — вся ее жизнь с Тео такая. Заварная труха в дорогом антикварном чайнике, маггловские предметы утвари в старинном особняке, дешевка в красивой обертке. И виноват в этом не Тео, а она.

Мари и сама чувствует себя глупой девочкой, играющей в дешевые игры.

Она плещет заварку в кружку, доливает сверху кипятком и обнимает холодными пальцами керамические бока. Держит, терпит, пока не становится невтерпёж горячо, и тогда только отнимает ладони, трет их друг о друга и повторяет себе под нос шесть слов с работы.

«Все сказанное будет использовано против вас».

Слова перекатываются на языке, немножко горчат. Но это только потому, что они оголяют не слишком приятную действительность. Мари не уверена, что они имеют для нее какой-то смысл, но копаться в смыслах, символах и значениях ей не хочется совершенно. Ей хочется сделать что-то, за что наконец не будет стыдно, из-за чего ночью не придут кошмары. Сделать что-нибудь, из-за чего она наконец почувствует себя приличным членом общества, а не бессмысленной оболочкой от человека.

Обручальное кольцо неожиданно слишком сильно сжимает ее пальцы, и, кажется, еще немного — и оно просто переломит тонкие кости. Когда Мари отнимает дрожащие руки ото рта, она слышит судорожный вздох, словно чудом спасшийся из-под воды хватает губами живительный воздух. С отстраненным отвращением она осознает, что звук этот издает сама и унять этот звук не выходит. Наполнить легкие воздухом не получается тоже, и Мари все с тем же отстраненным отвращением думает — и в этот момент кажется, что это не ее мысли, а чужой голос в голове.

Задача снять с мелко дрожащих пальцев кольцо внезапно становится самой важной, единственной, бьющейся в его голове, но ободок упорно застревает, и Мари царапает себя сама, свои узловатые суставы, слишком длинные фаланги, слишком тонкие запястья, увитые браслетами с змейками. С ними она расправляется быстрее и скоро остается сидеть на полу в окружении разодранных золотых и серебряных червей. Чтобы снять кольцо, ей приходится поднести руки к губам и вылизать палец, чтобы предательски тугое кольцо, наконец, соскользнуло.

Мари жмурится, пытаясь удержать подкатывающую рвоту, но забывает про слезы, и они текут по ее щекам, некоторые цепляются за изодранные, искусанные губы и там и зависают. Мари собирает с пола все украшения, которые гурьбой выкатываются их рук, и несет в спальню, бросает в коробку, где блестят другие драгоценности. Она вдруг видит среди них единственное не сверкающее, тусклое и натуральное в этом мире нефальшивом, в этом драгоценном мире — фальшивый галеон ОД, хватает его и трет, убаюкивает руками…

Ее трясет всю, и на мгновение кажется, что под кожей у нее множество маленьких жучков, которые вибрируют, толкаются, копошатся, пытаются прорвать гладкую, белую, такую тонкую кожу, пробуют раскрыть свои крылышки, но ничего не выходит, и от этого они только сильнее дрожат, только громче гудят. Мари уже даже не чувствует, как раздирает короткими ногтями кожу на запястьях, на обратной стороне предплечий, на шее. На шее. Вдохнуть не получается никак, и когда в дверь раздается оглушительный звонок, Мари вся подрывается от страха, выдыхает последний воздух из легких и, обхватив себя руками, обрушивается на пол.

Когда она приходит в себя — сложно сказать, сколько ей на это потребовалось времени — в дверь все еще звонят, а затем переходят на стук, разбавляя его протяжным, чуть гнусавым «Ма-аа-ари!». Мари Нотт поднимается с пола и садится, подтягивая к себе свои неуклюжие ноги, обхватывает колени руками. Вокруг нее, словно обозначая поле боя, разбросаны все же рассыпавшиеся украшения. Она тянется к одному из своих любимых, в форме тернового венца, и с разочарованием обнаруживает, что оно погнулось. Стук в дверь и требовательные призывы открыть не прекращаются.

Мари почти не удивляется, когда в дверном проеме сталкивается нос к носу с улыбающейся Джинни. Сколько она ее не видела — пять лет? Больше? Всю жизнь? Но это не мешает ей одним легким толчком сдвинуть Мари вглубь дома и скользнуть внутрь, прикрывая за собой дверь. Наверное, она что-то говорит, но Мари внезапно невероятно трудно сосредоточиться на звуках, ей кажется, словно на нее наслали какое-то изолирующее заклятие, и всё, что она слышит — шум собственной крови и гомон собственных мыслей у себя в голове. По губам Джин ничего прочитать не удается, и Мари мотает головой в попытке разогнать туман.

— Зачем ты пришла? — бормочет та, не задумываясь о гостеприимстве.

— Ты, что, плакала? — бестактно, абсолютно в своей манере, выпаливает Джинни.

Они на мгновение замирают в неловком молчании. Первым его разрывает Мари — шмыгает носом и недовольно бормочет, что она не плачет и это просто насморк. Она чувствует, как неловко мнется Джинни за ее спиной, когда она сама отворачивается и в замешательстве замирает, выбирая, куда пойти безопаснее — в кухню или в комнату.

— А я принесла варенье. Брусничное, — смущенно говорит женщина за ее спиной. — Мама моя сварила, и я решила, стоит с тобой поделиться.

— Ага, — рассеянно отвечает Мари. Не понимая, почему Джинни здесь… Откуда? С Норы, когда они были лучшими подружками и иногда шептались, закрывшись одеялами о парнях, глупом Ронни, о «Гарпиях» и колдосестричках?

Определиться с тем, в какую комнату сбежать, самостоятельно Мари не удается, и Джинни берет инициативу в свои руки. Мари отмахивается от тревожной мысли о том, что именно ее гостья подумает, увидев беспорядок в кухне. Но если женщина и делает какие-то выводы из увиденного, она благоразумно оставляет их при себе. Ставит банку с вареньем на стол рядом с заварочным чайником. Дотронувшись до пузатого бока чайника, неодобрительно качает головой, взмахивает палочкой, чтобы вскипятить воду, и деловито, но аккуратно принимается хозяйничать, пока Мари пытается устроиться на стуле, чтобы занимать как можно меньше пространства.