Банальная фраза прозвучала рискованной шуткой — и, судя по огонькам в невозможно ярких глазах, ей и являлась. Правда, в их положении видеть выражение глаз собеседника было невозможно, но Мари не сомневалась, что эти огоньки смогла бы различить и с другого конца Лондона.

Она постаралась незаметно прочистить горло. С тех пор, как Драко Малфой вошел в Визенгамот, сталкиваться им доводилось довольно часто, но все равно каждая встреча словно поворачивала время вспять.

— Если бы у этих клерков имелись еще и… — в последний момент она успела сосредоточиться и заменить «мозги» на: — Аккуратность.

— Твоя уже стала почти легендарной.

— Лестно слышать.

— Никогда бы в школе не подумал, что ты так можешь.

— Аккуратность?

Ответ выбивает из нее остатки воздуха и Мари хваатет его как выбитая на сушу рыба.

— Защита Алекто Кэрроу.

Установление личности Смит никак не относилось к предстоящему процессу. Но поняв, что значащееся в деле имя никак не связано с именем реальным, перестать думать на эту тему Мари не могла.

И скоро мелкие осколки, занозами впивающиеся в стремление к выверенному совершенству логических построений, начали собираться в некий цельный кристалл, наделявший смыслом все произошедшее. Мари зарылась в бумаги, которые здесь все недооценивали и будто разматывала в обратном направлении шелковую нить, крепкую и гладкую, со множеством петель и узелков. Прежде туго свернутый клубок изгибами своих окровавленных кишок бессмысленно ластился к ногам, угрожая испачкать туфли, но унять расшалившееся любопытство было выше сил Мари.

Лаванда Браун и Том Риддл. Та, чью палочку Смит использует, и тот, кого она зовет Темным Лордом спустя столько лет. Люди, которых она знала, места, в которых она была, то, о чем она говорила и как она это делала… Маленькие кусочки, грани личности, безобидные симптомы и неосознанные реакции.

И имя, реющее над всем этим, гордо и жалко, как полуощипанный орел.

Алекто Кэрроу.

Занятно, что этой женщине потребовалось сделать глупость, чтобы стать интересной для умных людей, и потерять все, чтобы перестать быть пустышкой. Оказаться на пороге смерти, чтобы жизнь ее обрела цену — пусть и невысокую, камерную.

Человек, который вечно не принимался в расчет, стал разменной монетой в противостоянии защитника- Мари — и суда. Жизнь, являющаяся ставкой — и одновременно призом.

Мари чувствует, что слезы бегут по лицу. Интересно, что бы почувствовала Геромиона, узнай она, что теперь Мари защищает от правосудия ту самую Кэрроу. Ту самую, превратившую Хогвартс в филиал ада в тот год, что там проработала. Оставившую шрамы на душах и телах тех, кого должна была учить и наставлять. Ту самую, которая оставила на запястье Мари самый саднящий шрам и самое болезненное круцио, после которого она валялась в горячке трое суток. Ту самую, от которой Мари защищала малышей-первокурсников, скалясь ей в лицо в своем гордом гриффиндорском порыве и затягивая шарф на огромной ссадине на ухе.

Да святится Имя…

Изобретение, обернувшееся против создателя, обоюдоострый клинок, срикошетившее заклятие. Моральные принципы, сталкивающиеся с жаждой мести тогда, когда ситуация уже не поддается коррекции.

Впрочем, раскрывать инкогнито Смит у Мари не было желания — и возможности. Данный ей при вступлении в должность защитника Непреложный Обет начисто исключал такой вариант развития событий.

Обещаете ли вы, Мари Нотт, честно и добросовестно исполнять обязанности защитника?

Обещаете ли вы защищать права, свободы и интересы доверителей, руководствуясь законами Магической Британии?

Обещаете ли вы хранить тайну и беречь высокое звание защитника?

Вязь слов, сковывающих — и дарящих свободу. Безграничная власть в пределах очерченных полномочиями угодий. Веер возможностей и альтернатив, шанс вести бой, не ввязываясь в войну. Все это было данью одному человеку, который теперь стараниями Мари в Азкабане ел хорошую пищу, получал книги и передачи с расческой, духами и носовыми платками. Тот самый, который защищал ее столько лет и которого теперь защищала она, через десятки и сотни волшебников, предстающих перед волшебным судом… Вот только.

Не думай о белой обезьяне.

Неуловимая неправильность. Тень сомнения в собственной правоте и горьковатый привкус на губах. Нарушение в предельно отточенной последовательности действий, ведущих к победе — победе, не спасению.

Алекто Кэрроу.

Женщина, которую она должна спасти.

Женщина, которая хочет умереть.

*

— Как вам удалось ускользнуть тогда, в ночь Битвы за Хогвартс?

Смит-Кэрроу снова в камере, кровопотеря быстро лечится волшебными средствами. В неярком тюремном освещении ее черты вызывают не меньшее отвращение, чем в больничном — эффект привыкания к ее внешности смазывается стремительно наступающим ухудшением. Похожая на пепел присыпка не скрывает облезающей, словно от сильного ожога, кожи. Мари кажется, что она видит проглядывающие через прорехи в ней кости.

— Я была той, кто задержал Поттера при его появлении в школе, — невпопад говорит Кэрроу. — Если бы все пошло иначе… Шансы, везде упущенные шансы.

Веки, толстые и будто заполненные изнутри какой-то жидкостью, утомленно опускаются, скрывая глаза.

— Но в комнате был кто-то еще, меня оглушили. Как, судя по всему, и Амикуса, который меня искал.

В себя я пришла, окруженная обломками. Нас бросили в каком-то углу, как ветошь, в башню попало взрывное заклятие, и она сложилась карточным домиком. Первым, что я увидела, когда открыла глаза, было безжизненное лицо моего брата. Нас привязали друг к другу, и его тело смягчило падение и защитило меня от осколков. Одним из них я и перерезала веревку — и бросилась бежать.

Бежать сквозь пыль, обломки, вспышки заклятий и смутные силуэты, которые я и не пыталась различать. Меня не волновало, кто вокруг и на чьей они стороне — без палочки я была беспомощна и бесполезна и могла пасть жертвой даже случайного заклятия. А потом я увидела эту — как ее? — Браун. Она была так обезображена, что я решила бы, что она мертва, если бы не проходящие по ее телу слабые судороги. Но главное — в руке у нее была зажата палочка. Это было лучше, чем все, на что я могла рассчитывать. И здорово мне помогло потом — отобранная у еще живой владелицы палочка признала меня хозяйкой.

Кэрроу говорит что-то еще, то захлебываясь словами, то, наоборот, будто теряя интерес к разговору, но Мари уже ее толком не слушает — что произошло потом, ей известно. Да и все остальное было известно. Это она оглушила тогда их. Она. Боясь убить невинных, она всего-то бросила легкое оглушающее и побежала дальше… Вообще, все это имеет крайне мало практической пользы. Оптимальная линия защиты была найдена почти сразу и написана на лице у Кэрроу в прямом смысле слова, но тем не менее странная сила заставляет ее говорить с ней снова и снова.

А еще — сомневаться в безупречности собственных решений. И это странно вдвойне, ведь Кэрроу ей ничуть не нравится, более того, ее общество отчетливо неприятно. В ее истории ей видится извращенная карикатура на ее собственную, и это вызывает к жизни давно погребенные мысли и эмоции. Те, что она заперла после Победы, после потери магии.

Если бы Мари спросили, в чем состоит самое большое ее разочарование в жизни, что бы она хотела изменить, то ответ был однозначен — саму себя. Не отец, не проклятье, не Победа разрушали ее — это делала каждая слезинка, пролитая после потери магии, эта свадьба с Тео, работа в министерстве, вся эта жалкая попытка скрыть то, что она из себя представляет теперь… Ее собственная слабость.

Она хотела счастья и любви для той, другой Мари, Мари Сарвон из ее представлений о том, какой она должен быть и какой является. Той, которая готова была ради друзей броситься в адское пламя, которая плевала на традиции и устои и которая так смешно вздергивала нос. Судьба Мари Нотт, в чьей шкуре она оказалась в итоге, волновала ее мало.