Рядом стоял хищно усмехавшийся Глеб, чей кроссовок так метко выразил его отношение к происходящему.

- Сам пойдешь туда выкручиваться за все обещанное! – бросил Глеб, подбирая с пола отключившийся телефон.

- А я тут причем? Тебя же пригласили в студию.

- С Михаилом Гориным! – торжествующе выпалил Глеб. – Вот нацепишь эту свою бдсмную маску и пойдешь рассказывать про новый альбом! А я умываю руки.

Но стоило ему включить телефон, как он снова завибрировал входящим вызовом. Братья сцепились за право обладания айфоном. Вадим запустил пальцы под пропитанную коньяком рубашку младшего, щекоча его потные подмышки. Глеб скорчился, завыл и выпустил телефон из рук, падая на пол в пароксизмах мучительного хохота.

- Слушаю! – торжествующе крикнул в трубку Вадим.

- Глеб, это Олег Цуриков, Национальная служба новостей.

- О, Олег, рад слышать! – и в глазах Вадима сверкнул злорадный огонь.

- Только что до меня дошла эксклюзивная информация о том, что вы с братом Вадимом спустя много лет провели первый совместный концерт. Правда ли это?

- Святая правда! – подпустил слезу в голос Вадим. – Мы с братишкой так истосковались друг по другу, что больше не могли держаться на публике в стороне друг от друга.

- На публике? Вы хотите сказать, что вы давно помирились?

- Да мы и не ссорились! Олег, это же все пиар! О нас начали забывать, а тут суды, брат-козел, истец-однофамилец, подлец и пидорас, гнида черножопая и бухой Буратино. Народ на наши концерты сразу валом повалил!

- Ну ничего себе, - протянул на том конце Цуриков. – То есть и Агата может под шумок возродиться, я правильно понимаю?

- Я вам больше скажу, Олег: мы уже в процессе ее возрождения! Мы с братом пишем новый альбом, а скоро дадим и грандиозный концерт в честь воссоединения! Я же правильно понимаю, что вы хотели попросить меня об интервью?

- Я… э… - совсем растерялся несчастный Цуриков.

Глеб же в это время продолжал лежать на полу, крепко зажмурившись и закрыв уши ладонями, бормоча себе под нос:

- Этого не происходит, этого не происходит…

- Так я готов ответить на любые вопросы! Созывайте пресс-конференцию!

- Завтра! – крикнул смекнувший Цуриков! – В 19.00 годится?

- Приду! – отсалютовал Вадим и устало рухнул на стул, возвращая телефон его законному владельцу. – Ну что ж, кажется, месть удалась. Выкручивайся как хочешь, братик.

Глеб приподнялся, вяло покачал головой и протянул:

- Да быстрее я начну петь на концертах твой «Наберлин» и «Сердцебиение», чем позволю Агате возродиться.

- На Берлин за сто вагин? – хохотнул Вадим и снисходительно похлопал младшего по плечу. – Не боись, мелкий. Скорее я вернусь на сцену и спою твои «Сто вагин» или «Делайте бомбы», чем воскрешу с тобой Агату. Ха! Размечтался! – и злобно хохоча, Вадим толкнул дверь и вышел из гримерки.

- Что?! Да ты мне еще Баренцево на видео снять обещал! – вслед ему проревел Глеб, но тот уже скрылся в темноте концертных коридоров.

*

Брели назад в дом, перешептываясь и толкаясь. Щипая и щекоча. Целуя все, на что натыкались губы. Гладя все, куда ложились руки. И оба понимали, что отныне по-другому уже не будет. Не будет как раньше, будет только так, как сейчас. А чтобы этому быть, чтобы это не разрушить, просто необходимо оставаться в доме и забыть об Асбесте, о маме, обо всей прежней жизни.

Едва войдя в дом и скинув с плеч рюкзаки, они вновь набросили друг на друга, и Вадим подхватил младшего на руки, кладя ладони ему на ягодицы, прижал к стене и начал отчаянно имитировать фрикции – прямо так, в одежде. Ноги Глеба сомкнулись у него на спине, губы не размыкали поцелуя, и спустя несколько жарких минут оба ощутили в штанах влажное вязкое тепло. Поплелись по очереди в душ – понимали, что вместе нельзя, это плохо кончится в первую очередь для Глеба: прежде чем повторять первый опыт, необходимо было выждать хоть несколько дней, дать ранкам затянуться.

Спать легли вместе – в комнате Глеба. И Вадим не тронул его, наоборот отодвинулся чуть подальше, повернулся спиной и долго пытался унять тяжелое дыхание и бешеное сердцебиение. Сон к нему пришел, кажется, только ближе к утру, когда Глеб уже давно сопел, раскинув руки. Но проспал Вадим недолго: дала о себе знать болезненная утренняя эрекция. Он чертыхнулся и принялся водить ладонью вдоль члена, чтобы быстрее достичь разрядки, затем вытер ладонь о матрас под простыней, не желая вставать и беспокоить младшего. Глеб пошевелился, улыбнулся во сне и откинул одеяло. Вадим охнул и попытался отвернуться: младший лежал абсолютно голым, а на губах его плясала слишком игривая ухмылка. Вадим наклонился, чтобы поцеловать его, и встретился с уже распахнутыми в готовности губами.

- Доброе утро, Вадик, - промычал Глеб, обвивая его шею.

- Как насчет выхода отсюда? – напомнил Вадим. – Сходим сегодня за гитарами?

Глеб насторожился и отстранился, всматриваясь в глаза брата, пытаясь найти там хоть малейший подвох. Но в них полыхала лишь жажда младшего – сиюминутная и долговечная. Глеб откинулся на подушку:

- Тащи завтрак. А чуть позже я организую нам гитары.

Вадим вернулся с подносом примерно через полчаса, когда Глеб успел опять уснуть. Не сводил с него настороженного взгляда, пока тот жевал.

- Вадик, я принесу их. Один. Хорошо? И не следи за мной, ладно?

- Договорились, - прошептал старший, убирая поднос на тумбочку.

Губы его коснулись лба младшего, не оставляя влажных следов, лишь едва дотрагиваясь кожей до кожи. Щеки, шея, ключицы, грудь – обходя соски – живот. Сухие, робкие и едва ощутимые прикосновения сухих же и холодных губ. А ладони скользят по тонким рукам с голубыми венками – без пошлых намеков, просто гладят, словно пытаются запомнить каждый миллиметр прозрачной мальчишеской кожи.

Губы летят ниже – по бедру к колену, голени и ледяным пальцам – не засасывая их, не увлажняя языком. А во взгляде плещется не дремучая страсть, а тоска и невыразимая нежность. Губы перескакивают на пальцы другой ноги, а тем временем он пытается рукой согреть заледеневшие ноги младшего. Выше, выше и выше – назад к ключице, шее и лбу. Мягко переворачивает младшего на живот, касается пальцами примятых вихров, клюет губами в затылок и снова ниже – по шее к спине. Сыплет дорожку поцелуев по позвонкам, гладит маленькие и твердые, упругие совсем не девичьи на ощупь ягодицы, но не так, как гладил до этого – пошло, мечтая раздвинуть их и приникнуть пальцем или языком к узкому входу – а так, как гладят младенцев – лишь желая выразить им таким образом свою любовь – через прикосновения.

На мгновение губы задерживаются на пятках. Секунда – и Вадим накрывает Глеба своим телом, но не пытается тереться об него или имитировать фрикции, а лишь чтобы согреть и утвердить в некотором роде свою власть над ним. Показать ему, что теперь он только Вадов, только ему позволено целовать и ласкать своего младшего, а остальные навечно остаются за бортом. Так, словно прощается с ним навсегда и желает запечатлеть всего себя на Глебе. Пальцы сплетаются с пальцами, и Глеб принимает эту игру, в его серых глазах плещется счастье. И так они лежат на протяжении долгих минут, а потом Вадим встает, укрывает брата одеялом и возвращается в библиотеку ждать гитар.

Глеб понимает, что оттягивать попытку вылазки в Асбест больше не имеет никакого смысла. Поспешно одевается, берет фонарик и тихонько спускается вниз по лестнице – так, чтобы не было слышно ни единого скрипа, подходит к ковру, откидывает его, поднимает люк и на несколько секунд замирает на краю. Что-то мешает ему сделать это шаг. Как будто с его возвращением домой что-то навсегда изменится в их с Вадом жизнях.

- Я всего лишь за гитарами, - бормочет он себе под нос в качестве самоуспокоения. – И надо черкнуть маме записку, чтобы не волновалась больше и не искала нас.

Глеб накидывает ковер на люк так, чтобы когда закрыть его изнутри, тот лег бы максимально ровно и не привлекал лишнего внимания старшего. Как он будет возвращаться да еще и с двумя гитарами… об этом Глеб тогда не думал. Он юркнул вниз, прикрыл люк и поспешно побежал по коридору к настоящему проклятому дому.