- А ты? – задыхаясь от второго подряд оргазма, шепчет младший.

- Я догонюсь, - улыбается Вадим, начиная толкаться в собственный кулак.

Глеб медленно отвел его руку и коснулся губами налитой кровью головки. Вадим охнул и тут же рухнул на постель. Глеб одним прыжком ловко оседлал старшего и принялся тереться о его напряженный член своим обнаженным пахом – кожа о кожу. Вадим завыл, сжимая в ладонях маленькие и худые ягодицы младшего.

- Что ты делаешь… - зарычал Вадим. – Я не могу так больше, не могу, это выше человеческих сил, боже…

И он хватает Глеба, швыряет грудью на постель, придавливает своим телом, разводит ягодицы и резко вводит в него член. И только оглушительный вопль младшего разом приводит его в чувство. Эрекция опадает в один миг, он подхватывает Глеба на руки, гладит по волосам, по дрожащим ногам, целует лицо и шепчет:

- Прости, прости, малыш, я ведь знал, что рано или поздно это случится, и я не выдержу, сорвусь. Прости, Глебушка…

Но Глеб уже хитро улыбается в его руках – вспышка темперамента Вадима хоть и доставила ему резкую боль, но все же доказала ему, как сильно его хочет брат – так, что уже не в состоянии контролировать свои желания, так, что даже братский инстинкт защитника полетел на несколько секунд ко всем чертям, лишь бы овладеть этим тоненьким юным телом, которое само так бесстыдно его соблазняло.

- Я не покалечил тебя, нет? Можно посмотреть? – он осторожно касается пальцем инстинктивно сжавшегося отверстия, но следов крови не замечает и облегченно выдыхает. – Ты сводишь меня с ума…

- Как я ждал этих слов, - лопочет Глеб, прижимаясь всем своим голым худым тельцем к старшему. – Как я об этом мечтал… Сколько стихов я этому посвятил.

- Покажи, - просит старший, не прекращая целовать потные виски с такими родными и милыми русыми завитками.

Глеб соскакивает и прямо так, голышом, бежит на второй этаж, а через пару минут протягивает Вадиму мятую тетрадку. Тот поджимает под себя ноги и принимается читать, а младший кладет голову ему на бедро – на этот раз без всякого злого умысла, просто желая быть ближе, касаться брата каждой клеточкой жаждущего тела.

- Глеб, - Вадим отрывается от стихов, и поднимает голову младшего за подбородок, - скажи, если нам удастся выбраться отсюда, ты пойдешь ко мне в группу? Я хочу петь твои песни. Хочу, чтобы ты их пел тоже.

Глеб кивает и обвивает руки вокруг старшего, смыкая их у него на спине.

- Ты ведь заберешь меня к себе после школы? Я не выживу тут один без тебя больше ни дня.

- Для этого нам бы выбраться сперва отсюда, мелкий…

- Вадик, - шепчет Глеб, - я знаю, как нам выбраться. Но скажу, только если ты…

- Если я что? – Вадим насторожился, тщетно пытаясь удержать зрительный контакт с младшим.

- Ну… - Глеб опускает глаза и ведет ладошкой вверх по бедру старшего, останавливаясь у поросли темных волосков в паху.

- Ты не врешь мне? – скидывает его ладонь Вадим.

- Клянусь.

- Хорошо, поговорим об этом потом, а сейчас одевайся, маленький ненасытный Бармалей, иначе я снова причиню тебе боль.

Братья плетутся в кухню, и Глеб снова недоумевает, как же так за все это время Вадим так и не заметил нелепого ярко-зеленого ковра, постеленного буквально на самом видном месте и топорщившегося там, где под ним прятался люк. И в душе ликует, что нашел-таки способ подчинить старшего своей воле.

========== 11. ==========

- Сорок дней, - сухо констатировал Женя однажды утром. – Думаю, можно попробовать выйти на поверхность. Я возьму тебя, - он ткнул пальцем в наблюдателя, - а Глеб останется следить за Валерой. Из комнаты его лучше не выпускай, мало ли что.

Они долго и методично натягивают костюмы химзащиты, проверяют работу респираторов, пакуют в рюкзаки воду, кое-какую еду, прячут в карманы оружие и фонарики. За дверью бункера царит непроглядная тьма – вибрации наверняка повредили линии электропередач в метро, и только правительственный бункер остался подключенным к аварийному генератору.

- Надолго его хватит? – беспокойно интересуется наблюдатель.

Женя пожимает плечами.

- А люди из того бункера? Они погибли?

- Поднимемся на первый уровень – узнаем, - цедит Женя, не глядя наблюдателю в глаза.

Они быстро взбегают по эскалатору, поворачивают в узкий коридор, и через пару минут оказываются на первом уровне метро. Тьма здесь уже не столь кромешна, впрочем с улицы сюда не пробирается ни малейший солнечный луч. Вероятно, даже после фоллаута в мире не осталось больше солнечных лучшей. По крайней мере, на ближайшие месяцы. Эскалатор первого уровня заметно покорежен, мраморный пол платформы пошел трещинами, и Женя не позволяет наблюдателю пойти и проверить, что там с туннелем.

Взбираться по развалинам эскалатора, имея в распоряжении лишь неверный свет карманных фонариков – задача для людей подготовленных. Женя справляется с ней на удивление легко, а вот наблюдателю приходится непросто. Он цепляется за обломки поручней в страхе порвать костюм, карабкается по покореженным ступеням, которые вдруг приходят в движение, как только их касаются ноги двоих отчаянных безумцев.

- Инерция, - коротко бросает Женя, не оборачиваясь, не подавая руки, ничем не помогая наблюдателю.

Тот понимает, что отныне каждый сам за себя. И если он здесь и сейчас погибнет, то это будет означать лишь то, что в бункере сэкономится его пайка, и трое оставшихся в живых проживут чуть дольше. Поэтому он не просит Женю подождать или двигаться чуть медленнее, а лишь, сцепив зубы, карабкается по острым выступам, в глубине души понимая, что спуск он вряд ли осилит.

Когда подъем, наконец, преодолен, Женя уже стоит у стеклянных дверей и напряженно всматривается вдаль. Наблюдатель становится рядом, упирается ладонями в колени и пытается отдышаться. В воздухе плывет и колышется хмарь, и только в этот момент наблюдатель понимает, что стоит буквально по щиколотку в пепле. На улице его, вероятно, и того больше. Он висит в воздухе, уже даже не оседая, словно вся окружающая атмосфера насытилась им до такой степени, что больше не в состоянии принять, и он парит, став самой этой атмосферой – безоглядно мутировавшей, обратившейся в непроницаемую серую мглу.

- Не так я себе это представлял, - пробормотал наблюдатель, подходя ближе к стеклянным дверям, покрытым слоем пепла, который за минуту до этого Женя стер рукавом. – Пепел-то здесь откуда?

- Ученые поговаривали, что комета может спровоцировать извержение Йеллоустоуна, и вот тогда нам всем точно не поздоровится. Вероятно, они оказались правы.

- Тут двух лет будет мало на исправление последствий…

- Некому их будет исправлять, - горько шепчет Женя и толкает вперед стеклянную дверь.

Пепел под каблуками ботинок мрачно хрустит. Они проваливаются в него, и он тут же рассыпается, разлетается серыми тучами, вмиг оседая на костюмах.

- Респираторов хватит на пару часов. Думаю, стоит немного осмотреться и возвращаться. Следующую вылазку спланируем более тщательно.

Повсюду, куда не падает взор, ни единого следа. Наблюдатель поднимает голову в попытке рассмотреть хоть намек на крошечный проблеск солнечного света, но небо и земля слились в единую сумеречную пелену. Все вокруг померкло, точно бы полиняло, все обрело один и тот же грязно-серый цвет – и дома, и деревья, да и сами Женя с наблюдателем… Они брели по пыльным сугробам словно бы без цели и смысла, завернули за угол ближайшего дома – кругом царила зловещая тишина.

- А память так и не вернулась, - пробормотал вдруг наблюдатель.

- Вероятно, уже и не вернется, - бросил Женя и развернулся, чтобы идти назад. – Вероятность, в принципе, и была-то пятьдесят на пятьдесят. Ну что ж, нам не повезло. В нынешних условиях это уже и не имеет никакого значения. Чем поможет тебе знание о том, кем ты был до кометы? Даже те два года, на которые у нас еще есть продукты, вряд ли нам помогут. Пепел за это время не развеется. Да и бог знает, когда он в принципе развеется. Возможно, на это уйдет не одно десятилетие. Можно пускать себе пулю в лоб хоть прямо сейчас, - и Женя достал из кармана револьвер.